Veni, vidi, vici

На кафедре было теплее, чем в отделении, и воздух там стоял другой: бумага, пыль, крепкий чай, старое дерево шкафов. Секретарь ещё не пришла. В приёмной тикали часы. На подоконнике в стеклянной банке темнела вода с завядшими ветками какой-то комнатной зелени. Дверь заведующего была прикрыта, но свет под ней уже горел.

Лидия постучала.

— Войдите, — сказал изнутри сухой голос.

Заведующий кафедрой сидел за столом в сером костюме, будто день для него начался уже давно и никакой ночи не было. Перед ним лежали две стопки бумаг, очки, открытый ежедневник и чашка, из которой поднимался слабый пар. Сам он был чисто выбрит, жёсток лицом, собран до неприятного блеска. Он посмотрел на Лидию поверх очков и сразу отметил и её рюкзак, и куртку в руке, и усталость, проступавшую даже в том, как она стояла.

— Воронцова. После дежурства ко мне без записи приходят либо с катастрофой, либо с глупостью. Что у вас?

— Мне нужен двухнедельный отпуск за счёт накопленных отгулов и неиспользованных дней.

Он снял очки и положил их на стол.

— Нужен.

— Да.

— Срочно.

— Да.

— По какой причине?

— Личная поездка.

— Это не причина. Это способ передвижения.

Она положила ладонь на край стола, чтобы не качнуться от усталости, и тут же убрала, заметив его взгляд.

— Мне необходимо уехать на две недели.

— Всем что-нибудь необходимо. У нас ординаторы, знаете ли, не растут на подоконнике.

— Я закрыла все дежурства на месяц вперёд. В марте и апреле я брала больше смен. У меня всё подтверждено.

— Подтверждено у меня и так. Я сам подписывал график. Вопрос не в том, работали ли вы. Вопрос в том, почему вы решили уехать именно сейчас.

— Потому что сейчас у меня есть такая возможность.

— Прекрасная формулировка для человека, которому доверяют пациентов.

Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе и некоторое время просто смотрел на неё. Лидия стояла прямо, не садясь, хотя перед столом был свободный стул.

— Вы понимаете, Воронцова, — произнёс он наконец, — что хирургия не любит людей с внезапными порывами?

— Понимаю.

— И тем не менее пришли именно с внезапным порывом.

— Я пришла с документами.

— Не надо отвечать остроумно, когда вам нечем подкрепить требование.

— Это не остроумие.

— Тогда тем хуже.

Он протянул руку.

— Бумаги.

Лидия вытащила из папки заявление, подготовленное ещё ночью между записями в журнале. Он пробежал по нему глазами быстро, без видимого интереса, но остановился на дате, на количестве дней, на строке: «в связи с личными обстоятельствами».

— «Личные обстоятельства». Удобная формула. Её обычно используют, когда не хотят говорить правду даже самим себе.

— Мне нужно, чтобы вы это подписали.

— А мне нужно, чтобы вы перестали разговаривать со мной в повелительном наклонении.

Лидия опустила взгляд на его руки. Пальцы у него были короткие, крепкие, ногти подстрижены слишком ровно. Он постучал ручкой по столу.

— Где именно вы собираетесь находиться?

— Во Франции.

— Замечательно. И что там вдруг понадобилось нашему ординатору-хирургу?

— Археологическая экспедиция.

Он впервые за разговор поднял брови.

— Археологическая.

— Да.

— То есть вы хотите покинуть отделение в начале цикла, чтобы поехать копать землю.

— Я не собираюсь копать землю.

— Ах, это, конечно, всё меняет.

В голосе появилась тонкая сухая насмешка, но продержалась недолго. Он посмотрел на Лидию ещё раз, внимательнее, и в этом взгляде раздражение смешалось с тем профессиональным прищуром, которым врачи невольно оценивают степень чужой изношенности.

— Сколько часов вы спали за последние двое суток?

— Не считала.

— Я спрашиваю не для протокола.

— Мало.

— Это видно.

Он взял ручку, поставил подпись внизу, потом ещё одну — на согласовании, и подвинул бумаги к ней.

— Формально оснований отказать у меня нет. Практически я считаю это дуростью. Но человек в вашем состоянии либо уезжает сам, либо начинает ошибаться там, где ошибаться нельзя. Вы меня слышите?

— Да.

— Тогда слушайте дальше. Через две недели вы возвращаетесь. Без торга, без телеграмм из ваших галльских курганов. По возвращении — ко мне в первый же рабочий день. И ещё. Не привозите оттуда героических решений о том, что медицина вам больше не нужна. Сначала выспитесь, потом решайте.

— Я поняла.

— Не уверен. Но надеюсь.

Он снова надел очки, уже ясно давая понять, что разговор окончен.

— Идите. Вид у вас отвратительный.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я поняла.

Когда Лидия вышла в приёмную, руки у неё пахли бумагой и антисептиком одновременно. Она остановилась у подоконника, достала телефон и написала коротко: «Подписал». Ответ пришёл почти сразу: «Вот теперь верю».

До квартиры она добралась на такси. Машина долго стояла в утренней пробке у мокрых светофоров, дворники лениво размазывали серую воду по стеклу. Водитель слушал новости и время от времени сердито цокал языком, но разговор не заводил. Лидия сидела, прислонившись головой к прохладному окну. В рюкзаке лежали подписанные бумаги, паспорт, кошелёк, стетоскоп, который она так и не выложила после смены, и маленький фонарик.

Дома было тихо так, будто квартира несколько дней стояла пустой. В прихожей пахло пылью, сухим бельём и книгами. На кухонном столе осталась кружка с засохшим кофейным следом на дне. На подоконнике лежала раскрытая монография о галльских религиозных культах; между страницами был зажат аптечный чек. Рядом стопкой стояли конспекты по топографической анатомии, исчерченные цветными закладками.

Лидия сняла обувь, не включая свет, прошла в ванную и пустила воду. Из крана сначала ударила холодная, потом резко горячая, с металлическим запахом старых труб. Она долго стояла под душем, пока с кожи не сошёл больничный холод. Потом вышла, вытерлась, натянула чистую футболку и спортивные брюки, собрала мокрые волосы в узел.

Собиралась она не быстро и не спокойно. Поставила на кровать раскрытый чемодан, положила в него сначала то, что всегда брала в поездки: бельё, футболки, плотную рубашку, штаны с карманами, носки, свитер на вечер, лёгкую ветровку. Потом ботинки. Потом остановилась.

Она открыла верхний ящик комода, достала аптечку и разложила её содержимое на столе. Внутри лежали жгуты, гемостатические салфетки, перевязочный материал, маленькие ножницы, термометр, обезболивающее, антибиотики широкого спектра, антисептики в ампулах, пластырь, пинцет, запасные перчатки.

Часть она переложила в компактный тёмный несессер. Руки двигались уже быстрее, увереннее. Флаконы ложились по бокам, упаковки — плоско ко дну, сверху — жгут и перевязочный пакет. Потом она взяла стетоскоп, повертела в пальцах, будто примеряя его к новой обстановке, и всё-таки убрала рядом.

Телефон на кровати снова завибрировал. Артём звонил уже по видеосвязи. Лидия ответила, держа аппарат в одной руке, а другой застёгивая боковой карман чемодана.

На экране появилось его лицо — загорелое сильнее обычного, с пылью на виске, с ветром в волосах. За ним белели тенты, и кто-то нёс ящик через кадр.

— Ну-ка покажи, что ты делаешь, — сказал он вместо приветствия.

— Собираюсь.

— Я вижу. Но собираешься ты как человек, который едет либо в полевую экспедицию, либо на войну.

— Полевая экспедиция — это и есть организованный бардак с элементами травматологии.

— С этим не спорю. Только не говори, что ты берёшь пол-аптеки.

— Не пол. Меньше.

— Лидия Сергеевна, вы сюда приехать собираетесь или открыть филиал приёмного покоя?