Страница 5 из 28
— О-о. Это, значит, не просто гость.
— Сева, — сказал Артём очень спокойно.
— Всё, всё. Я молчу. Видите, какой я деликатный.
— Ты не деликатный. Ты громкий.
— Иногда это одно и то же, если люди сидят далеко.
Смеялись не все, но напряжение, которое обычно возникает вокруг нового человека, ушло быстро. Аня говорила рывками, живо, с перебивками, не дожидаясь ответов. Костя, наоборот, вбивал фразы ровно и сухо, как гвозди. Сева превращал любую тему в маленький спектакль и сам же первым смеялся над собой. Артём между ними двигался уверенно, но уже не так, как по телефону: здесь его авторитет держался не на напоре, а на том, что люди сами подхватывали его ритм.
— После обеда покажу тебе раскоп, — сказал он Лидии. — Только сверху сначала. Без работы. Просто посмотришь.
— Я не собиралась лезть в траншею.
— Предупреждаю на всякий случай. У тебя выражение лица человека, который в чужой лагерь приходит и сразу всё чинит.
— Это у неё профессиональное, — вставила Аня.
— Это у неё просто лицо, — сказал Костя.
— А у тебя тогда что? — тут же спросила Аня.
— Усталость от человечества.
— Поза. Это называется поза.
— Называй как хочешь, лишь бы не мешала сортировать керамику.
К полудню жара стала плотнее. Воздух над землёй дрожал. Артём повёл Лидию к краю основного раскопа. Они шли не спеша: сначала по утоптанной дорожке мимо навеса, потом между натянутыми шнурами, потом по деревянному настилу, положенному над особенно рыхлым участком. Под ногами скрипели доски. Внизу, в прямоугольниках раскопа, виднелись слои земли разного цвета: светлее, темнее, с вкраплениями камня, с линиями старых ям.
— Осторожно, тут край осыпается, — сказал Артём и коснулся её локтя не всей ладонью, а только двумя пальцами, показывая направление.
Лидия остановилась у самого ограждения. Перед ней лежал склон, дальше шёл второй, потом третий. По линиям рельефа, по вырезанным траншеям, по оставленным меткам, по тем местам, где земля уже отдала что-то скрытое и теперь лежала распоротая, было видно, насколько большим было это пространство. Не музейным, не приглаженным, не приготовленным для чужого взгляда. Рабочим.
Ниже двое волонтёров на коленях аккуратно снимали слой кистями. Слева кто-то фотографировал профиль разреза с линейкой и табличкой. Справа француженка в широких очках спорила с молодым парнем о глубине шурфа. Доносились отдельные слова, не весь смысл.
— Здесь никогда не было тихо, — сказал Артём, вставая рядом. — Просто шум был другой.
Лидия не ответила. Ветер дул в лицо сухо и горячо. Пахло полынью, пылью и разогретым известняком. Из лагеря тянуло слабым дымком от горелки. Где-то в траве трещали насекомые.
Артём тоже помолчал. Потом указал вниз.
— Вон там у нас идёт линия, которую мы сначала приняли за позднее вмешательство. А потом оказалось — нет, старше. Если коротко, всё оказалось упрямее, чем мы ожидали.
— Поэтому ты такой довольный?
— Поэтому я не сплю и ем стоя. А довольный я потому, что ты стоишь здесь.
Снизу крикнули:
— Артём! Ты таблицу по южному квадрату забрал или мне опять верить в чудо?
Это был Костя. Его голос и на расстоянии оставался сухим и точным.
— На столе, под серой папкой! — крикнул Артём в ответ.
— Под какой серой? Здесь их четыре!
— Под самой серой!
Аня захохотала так громко, что даже француженка в очках подняла голову.
— Вот так у нас и строится наука, — спокойно сказал Артём.
Лидия стояла, не отрывая взгляда от склона. На пальцах ещё держалась прохлада воды после умывальника, а лицо уже нагрелось от солнца. За спиной не было ни звонков, ни резкого света смотровой, ни шагов по линолеуму. Телефон в кармане молчал. Никто не звал её по фамилии. Никто не ждал немедленного решения. Ветер шёл по траве, по краям раскопа, по её рукавам.
Артём не трогал её и больше ничего не говорил. Внизу продолжали работать. Кто-то засмеялся. Кто-то выругался по-французски. Генератор в лагере гудел ровно, как далёкая машина. Сухой свет лежал на земле жёстко и ясно. Лидия стояла на краю раскопа, дышала горячим воздухом с запахом травы и камня и не двигалась, будто боялась спугнуть эту новую, непривычную тишину внутри — ту, в которой впервые за долгое время не было ни срочности, ни команды, ни белого больничного звона.