Страница 19 из 28
— Нам завтра утром нужно показать, что мы контролируем ситуацию.
— Если мы назовём непроверенную зону второстепенной, мы покажем, что контролируем бумагу, а не ситуацию.
Он посмотрел на неё уже без улыбки. До этого он ходил вокруг стола, прятал раздражение в шутки, цеплялся за кофе, за лампу, за запах. Теперь он перестал двигаться. Несколько секунд в вагончике слышались только гудение лампы и сухой шорох страницы, которую сквозняк чуть приподнял за край.
— Ты меня сейчас подставляешь, — сказал он тихо.
— Нет.
— Да. Потому что на созвоне спросят: почему изменение приоритетов? Я скажу: потому что Лидия нашла грифона в дневнике. Они скажут: какого грифона, Артём? Я скажу: бронзового. Они скажут: где он? А я скажу: в частной коллекции господина N, который, может быть, умер, может быть, нет, и вообще мы его ищем по пятну чернил. Очень убедительно. Прямо слышу, как нам увеличивают финансирование.
— Не говори о грифоне на созвоне.
— А что говорить?
— Что по старым полевым журналам требуется уточнить стратиграфию северо-западной зоны до финального распределения ресурсов.
— Господи, ты умеешь звучать как протокол, когда тебе выгодно.
— Это правда.
— Это половина правды.
— Для созвона достаточно.
Артём взял стакан, сделал большой глоток, обжёгся и выругался уже по-настоящему.
— Чёртов кипяток.
Лидия протянула ему салфетку. Он взял её, но не приложил к губе; сжал в кулаке и держал так, будто салфетка была единственной вещью, которую можно испортить без последствий.
— Ты сегодня весь день со мной не говорила, — сказал он после паузы.
— Мы говорили утром у сектора Б.
— Ты спросила, где планшет с координатами. Это не разговор.
— Потом у промывки.
— Ты сказала: «Не клади кости рядом с керамикой». Удивительная близость, я был тронут.
— На раскопе был рабочий день.
— У всех был рабочий день. Но только ты ушла в этот вагончик так, будто за тобой дверь закрылась изнутри.
Лидия убрала лупу в футляр. Потом сложила кальку на карте так, чтобы не замять углы. Действия были медленными, точными. Артём смотрел на её руки, и злость в нём нарастала не от слов, а от того, что она продолжала наводить порядок, пока он говорил.
— Сейчас полночь, — сказал он. — Люди спят, Дюпон наверняка пошёл ругаться со своим термосом, а ты сидишь с тетрадью столетнего ассистента и делаешь вид, что всё нормально.
— Я не делаю вид.
— Тогда скажи нормально. Что с тобой?
— Я работаю.
— Это не ответ.
— Это ответ.
— Нет. Это стена. Очень аккуратная, с подписями и датами.
Она посмотрела на него. Взгляд не был злым, но Артём отступил на полшага, задел каблуком коробку с пустыми конвертами и тут же наклонился её поднять. Из коробки высыпались две старые карточки, он неловко собрал их и положил обратно не той стороной. Лидия увидела это, но ничего не сказала. Он заметил, что она заметила, и покраснел от раздражения.
— Да что ты молчишь-то? — сказал он. — Скажи уже, что я мешаю. Скажи: Артём, уйди, ты шумный, у тебя отчёты, у тебя полиция, у тебя жизнь скучная. А у меня тут грифон, судьба Европы и молодой Моро с красивым почерком.
— Ты мешаешь, когда переставляешь документы.
Он моргнул. Потом неожиданно рассмеялся, но в этот раз без горечи, почти с облегчением.
— Вот за это я тебя иногда просто ненавижу. Не вообще. Технически.
— Положи карточки лицевой стороной вверх.
— Да, доктор.
— И не называй меня доктором, когда злишься.
— А когда не злюсь, можно?
— Когда не злишься, ты так не называешь.
Он положил карточки как надо. На одной была мутная фотография траншеи с людьми в шляпах. На другой — складская палатка начала века; на переднем плане стояли ящики, один из них был приоткрыт, но номер не читался. Артём уже хотел закрыть коробку, но Лидия поднялась так быстро, что стул позади неё заскрипел.
— Подожди.
— Что?
— Не закрывай.
Она подошла к нему, взяла карточку со складской палаткой за края и перенесла под лампу. Артём, забыв про свою обиду, сразу наклонился рядом.
— Ты что-то видишь?
— Я вижу ящики.
— Великолепно. На фотографии складской палатки ящики. Мы близки к сенсации.
— Здесь номера на крышках.
— Да их же не разобрать.
— На этой карточке нет. Нужен негатив или оригинальная пластина.
Артём протёр пальцем край карточки, но Лидия резко отвела его руку.
— Не трогай поверхность.
— Извини. Извини, понял. Я дурак с кофеином.
— Это не карточка из коробки Моро?
— Откуда я знаю? Я поднял то, что уронил.
Лидия посмотрела на оборот. Там карандашом было написано: «Tente dépôt, octobre 1903». Октябрь 1903 года. Она положила карточку на белый лист. Затем взяла журнал и рядом с записью о ящике № 17 поставила ещё один знак.
Артём смотрел на дату. Его лицо изменилось. Он уже не пытался шутить, но привычка защищаться словами всё равно держала его за язык.
— Ну, допустим, — произнёс он медленно. — Допустим, это та же палатка. Допустим, ящик там есть. Даже допустим, что номер семнадцать. Дальше что?
— Нужен фонд фотографий за октябрь 1903 года.
— Дюпон нас убьёт.
— Утром попросим.
— Он убьёт нас утром.
— Тебя не убьёт. Ты принесёшь ему стул нормальной высоты.
— Подкуп мебелью. Археология снова становится великой.
Она наконец взяла свой стакан с кофе, но жидкость уже почти остыла. Сделала один глоток, поставила обратно и поморщилась.
— Это невозможно пить.
— Я же говорил. Называется кофе, работает как наказание.
Пауза стала другой. Она уже не давила так сильно, но не исчезла. Артём сел на край металлической тумбы, хотя места там почти не было, и сразу поднялся, потому что тумба прогнулась с неприятным звуком.
— Ладно, — сказал он. — Я завтра на созвоне скажу про уточнение северо-западной зоны. Без грифона. Без Моро. Без господина N. Сухо. Бюрократически. Как будто я сам такой умный.
— Спасибо.
— Не спасибо. Ты мне должна нормальный абзац для отчёта. Не этот твой медицинский скелет, а человеческий, который можно отправить людям с галстуками.
— Напишу.
— До восьми утра.
— До восьми.
— И ещё ты поспишь хотя бы два часа.
— Нет.
— Лид.
— Нет.
— Смотри, я могу начать говорить очень жалко. У меня есть талант. Я могу сказать, что если ты свалишься лицом в раскоп, мне придётся заполнять акт, а я не вынесу ещё один акт.
— Я выйду через час.
— Через час ты скажешь: «Ещё одна страница».
— Через час я выйду.
— Это обещание или формулировка, которая оставляет тебе лазейку?
— Это расписание.
— Ненавижу расписания. Они всегда делают вид, что сильнее людей.
Он направился к двери, но остановился у порога. Рука уже лежала на ручке. На мгновение он выглядел так, будто хочет сказать что-то простое, без шутки и без просьбы, но лицо снова стало усталым, дневным.
— Ты не одна здесь, — сказал он. — Я не про романтику, не пугайся. Я про то, что если ты лезешь в старые дыры, говори хотя бы, в какую именно. Чтобы потом тебя не искали по красивому научному следу.
— Я сообщу, если пойду за пределы лагеря.
— Не «если». Когда.
— Если.
— Ладно. Пусть будет твоя ложь. Она аккуратнее моей.
Он вышел. Дверь закрылась, но не плотно; в щель просочился прохладный воздух. Лидия вернулась к столу. Кофе она больше не тронула. Карточку со складской палаткой положила отдельно, придавив чистым стеклом. Затем заново развернула карту, кальку и старую схему. На отдельном листе начала строить хронологию.
Сначала шли сухие даты. 14 сентября 1898 года — железный наконечник вне ожидаемого контекста. 1901 год — круглая бронзовая пластина или сходный предмет в нижнем горизонте, «звериный орнамент». 3 октября 1903 года — диск с крылатым зверем у линии ворот. 4 октября — перенесён в складскую палатку. 5 октября — показан приезжему из Парижа. 6 октября — фотографирование отложено. Позднее — ящик № 17. Итоговый отчёт 1904 года — предмет без координат, без изображения, передан в частную коллекцию господина N.