Veni, vidi, vici

Она не писала выводы на той же странице. Когда хронология была готова, Лидия взяла красный карандаш и отметила на карте три точки, каждую с вопросительным знаком. Потом наложила геологическую схему, полученную от Пьера утром, и сверила старые упоминания грунта. Глина с известью. Зола. Уголь. Неровная примесь мелких костей. В одном месте почва была описана как «плотная, тёмная, не соответствующая соседним квадратам». В другом — «переотложенная». В третьем — «нарушенная при старых работах». Отдельные слова не давали уверенности, но складывались в линию, которая шла не к жилому участку, а за его край, к месту, где склон уходил вниз к лесной опушке.

Около часа ночи лампа мигнула. Лидия подняла голову. Вагончик стал на секунду почти тёмным, потом свет вернулся, но слабее прежнего. В углу щёлкнул удлинитель. Она проверила, не лежит ли провод под коробом, убрала с пола пустой конверт, подняла упавшую скрепку и положила её в жестяную банку. Потом закрыла тетрадь Моро, обернула её защитным листом, подписала закладку и поставила сверху деревянный грузик. Движения были уже медленнее. Усталость проявлялась не в лице, а в том, что она дважды искала карандаш, который лежал у неё под правой рукой.

Она написала обещанный Артёму абзац для отчёта на отдельном листе: «По результатам просмотра полевых материалов прежних сезонов требуется уточнение стратиграфической интерпретации северо-западной зоны, прилегающей к предполагаемой линии ворот. Рекомендуется не закреплять её как второстепенную до сверки архивных координат, старых фотографических фондов и современных геологических данных». Прочла, зачеркнула слово «рекомендуется», написала «целесообразно». Потом зачеркнула «целесообразно» и вернула «рекомендуется». Так лист и остался с двумя следами правки.

Когда часы на телефоне показали 01:37, Лидия наконец погасила лампу. В темноте сразу проявился прямоугольник открытой двери, за ним — синеватая ночь и низкие очертания палаток. Она постояла, пока глаза привыкали. Потом взяла журнал, карту северо-западной зоны, фонарь, нетронутый стакан с остывшим кофе и вышла.

Ночной воздух ударил прохладой по лицу и шее. После вагончика лагерь казался слишком просторным. Палатки стояли тяжёлыми тёмными пятнами. Над кухонной зоной висел запах остывшего супа и золы. Где-то за душевыми тонко звенел металл на ветру: плохо закреплённая кружка билась о стойку. Земля под ногами была неровной; днём её утрамбовали сапогами, вечером она схватилась сухой коркой, а в низких местах ещё держала сырость.

Лидия закрыла вагончик на ключ, проверила ручку, потом ещё раз проверила, потому что замок встал не сразу. Ключ она положила в карман рубашки, журнал прижала к боку и пошла к костровой зоне. Костёр давно не горел. В углях оставалось красное пятно, которое то проступало, то гасло под серым слоем пепла. Рядом лежало несколько брёвен, принесённых для вечерних разговоров; одно было влажное с нижней стороны, другое обуглилось по краю.

Она села на бревно, поставила фонарь рядом, но включать не стала. Лунного света хватало, чтобы видеть белизну страниц, но не хватало для мелких букв. Тогда она включила фонарь на самый слабый режим и направила свет не прямо на журнал, а на землю перед собой. Отражённого света оказалось достаточно. Она раскрыла журнал на новой странице и написала сверху: «Ночь. Проверка гипотезы. Без вывода».

Сначала рука не пошла. Лидия держала карандаш над бумагой, потом положила его, открыла карту, снова свернула, потому что ветер зашевелил край. Она прижала карту локтем, достала из кармана две скрепки и закрепила листы журнала. Только после этого начала писать.

«Диск не рассматривать как изолированную находку. Упоминания 1898, 1901, 1903 годов требуют сверки. Связь с нижним горизонтом у линии ворот возможна, но не доказана. Проверить: фонд фотографий, ящик № 17, подпись в ведомости, личность господина N, письма Моро за октябрь. Отдельно: северо-западный склон, опушка, зона вне активного раскопа. Не копать без разрешения».

Она остановилась на последней строке и провела под ней линию. Потом ниже, уже меньшими буквами, добавила: «Предмет может быть маркером комплекса за пределами текущего участка: погребение, святилище или позднее перемещение. Не смешивать с предположением о назначении». Ещё ниже: «Грифон. Проверить культурный контекст. Не принимать изображение по описанию без осмотра».

Шаги охранника послышались со стороны санитарного блока. Они были неровные: два шага по гравию, один по деревянной доске, потом короткая пауза. Луч фонаря прошёл по палаткам, зацепил канистры у кухни, скользнул по костровой зоне и остановился на Лидии. Охранник подошёл не сразу. Сначала направил свет ниже, чтобы не бить ей в лицо, потом кашлянул.

— Мадам доктор? — спросил он. Голос у него был сиплый, с грубым местным выговором; русские слова он произносил уверенно, но странно ставил ударения. — Вы чего тут сидите? Ночь уже. Бумаги ваши простынут.

Лидия закрыла журнал ладонью, чтобы свет не выхватил записи.

— Я заканчиваю. Всё в порядке.

— Это у вас всё в порядке, а у меня обход. Если человек сидит один у мёртвого костра, это уже не порядок, это потом объяснения.

— Я в пределах лагеря.

— Пока да. А потом вы, учёные, идёте «только посмотреть». Я это знаю. Один только посмотрел жабу, потом мы его искали у ручья без ботинка.

— Я не пойду к ручью.

— Все так говорят. Никто не говорит: «Я пойду в темноту и сделаю охране лишнюю работу». Люди хитрые, мадам доктор.

Он был невысокий, плотный, в тёмной куртке с нашивкой службы безопасности. На поясе у него висели рация, фонарь и старый складной нож в чехле, явно личный, не служебный. Лицо его в лунном свете казалось плоским от усталости. Он постоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, потом посмотрел в сторону северной опушки.

— Там сегодня опять ходили, — сказал он.

Лидия подняла глаза.

— Где?

— За раскопом. У леса. Двое, может, трое. Молодые, дураки. Фонарики маленькие, телефонные. Я крикнул — они бежать. Один чуть не упал. Хорошо было бы, если бы упал, я бы ему уши открутил.

— Во сколько?

— После десяти. Может, половина одиннадцатого. Я не часы, мадам доктор, я человек с ногами.

— Они были у забора?

— Не у забора. Ниже. Там, где старые камни и кусты. Вы туда не ходите ночью. Там яма есть, травой закрыта. Днём видно плохо, ночью вообще никак.

Лидия открыла карту и включила фонарь чуть ярче.

— Покажите место.

Охранник сразу отступил, подняв обе руки.

— Нет, нет. Я карты ваши не понимаю. Вы мне сейчас покажете квадраты, буквы, я скажу глупость, потом меня запишут в науку. Я простой охранник, я хожу по кругу.

— Тогда по ориентирам. Кусты ближе к старой тропе или к опушке?

— Ближе к опушке. Где дерево кривое. Ну, оно как локоть. Там ещё камень плоский, на нём студенты курят, думают, я не вижу. Я всё вижу. Я только бегать не люблю.

Лидия поставила на карте маленькую точку карандашом, но не подписала её. Потом посмотрела в сторону опушки. От костра туда шла темнота, разрезанная редкими полосами света от охранного фонаря. Лес стоял неподвижно, но внутри него слышался мелкий ночной шум: насекомые, листья, сухие ветки.

— Эти двое что-нибудь искали? — спросила она.

— Конечно, искали. Нормальный человек ночью возле раскопа не гуляет. Или любовь, или металл, или дурь в голове. Любви я там не видел.

— У них были инструменты?

— У одного сумка болталась. Может, инструмент, может, бутерброды. Я не догнал. Я им крикнул по-французски, потом по-русски плохое слово. Они поняли оба языка.

— Вы сообщили?

— Старшему написал. Он утром прочитает и скажет: «Жан, зачем ты опять ругаешься в рацию?» Я скажу: «Потому что бегают». Он скажет: «Пиши спокойнее». А как писать спокойнее, если у меня колено старое и люди глупые?