Страница 18 из 28
За следующие сорок минут она нашла ещё несколько строк, которые не называли диск прямо, но тянулись к нему боковыми пометками. Моро писал о «странной тяжести предмета для его размера», о зелёном налёте, который нельзя снимать ножом, о желании сделать точный рисунок «до вмешательства реставратора». Одна запись была перечёркнута. Под зачёркиванием проступали слова «не из этого слоя». Лидия не стала обводить их в журнале сразу. Она взяла другой лист, поставила дату и переписала строку так, как видела: с пропусками, с вопросительными знаками вместо неясных букв, с пометкой «зачёркнуто автором или позднее». Потом долго рассматривала зачёркивание под лупой. Чернила перечёркивания казались темнее, но при таком свете это могло быть обманом.
Дверь открылась без стука. На пороге появился Артём Волков. Он держал в руках два пластиковых стакана с кофе, прижимая их к груди, чтобы не обжечь пальцы. На нём была толстовка, надетая наизнанку, и рабочие штаны с глиной на коленях. Волосы после дневной смены торчали в разные стороны. Он заглянул сперва на стол, потом на Лидию, потом снова на стол, как человек, вошедший не туда, но уже решивший не отступать.
— О, ты жива, — сказал он. — Отлично. Я тут принёс. Кофе, вроде. Ну, то есть оно называется кофе, но ты знаешь нашу кухню.
Лидия подняла палец к странице, обозначая, что ей нужно дочитать строку. Артём замолчал на половине движения, но дверь ногой не придержал, и она начала медленно закрываться ему в спину. Он неловко выставил локоть, стакан опасно наклонился, тёмная жидкость плеснула на крышку старого ящика у входа.
— Чёрт. Нет, нормально. Почти не пролил. Это не на архив, это на французскую пыль, она переживёт.
— Поставь на пустой столик у двери, — сказала Лидия.
— Здесь есть пустой столик? Я вижу только мавзолей бумаги.
— У двери. Металлический. Без документов.
— Ага. Вижу. Сейчас.
Он прошёл внутрь, осторожно переступая через короб с тетрадями, и поставил стаканы на металлическую тумбу. Один стакан качнулся. Артём успел поймать его двумя пальцами, зашипел от горячего и потряс кистью.
— Нормально, — сказал он сам себе. — Кожа есть запасная. Где-нибудь.
Лидия закрыла тетрадь листом белой бумаги и только после этого повернулась к нему. Кофе она не взяла.
— Ты что-то хотел?
Артём усмехнулся коротко, без веселья. Он отодвинул ногой стул, сел, но тут же поднялся, потому что на стуле лежала папка. Взял папку, посмотрел на французский заголовок, не понял, куда её деть, и замер с ней в руках.
— Хотел. Да. Во-первых, тебя искали. Во-вторых, я тоже вроде как человек, и мне неловко, что мы сегодня весь день говорили только через Пьера и ящик с костями. В-третьих, у нас завтра утром созвон с университетом, а таблица расходов похожа на исповедь мошенника.
— Папку положи туда, откуда взял.
— Я не помню, откуда взял. Здесь всё выглядит одинаково виноватым.
— На стул.
Он положил папку обратно на стул и остался стоять. Потом взял свой стакан, отпил, поморщился и посмотрел на лампу.
— У тебя тут, конечно, романтика. Лампа, плесень, смерть документов.
— Это рабочий архив.
— Лид, рабочий архив не должен пахнуть так, будто он умер до Первой мировой и стесняется сообщить.
— Бумага кислая. Клей старый. Влажность неправильная.
— Вот. Ты даже запахи ругаешь профессионально.
Она протянула руку к своему журналу, но Артём заговорил быстрее, как будто боялся, что она снова уйдёт в записи.
— Подожди. Серьёзно. У нас по финансированию беда. Не катастрофа, но такая аккуратная беда, с подписью и печатью. Французы хотят уточнённый график работ до понедельника, университет просит промежуточный отчёт, полиция всё ещё не подписала доступ к северному сектору после той истории с подростками, которые лазили за металлом. И ещё этот новый запрос по образцам. Они хотят, чтобы мы часть отправляли через муниципальную лабораторию, а это неделя сверху.
— Северный сектор закрыт полностью?
— Не полностью. Как бы это сказать… Формально он открыт, но фактически его охраняет бумажный дракон. Ты можешь туда смотреть, можешь о нём мечтать, можешь писать ему стихи, но копать нельзя.
— Кто подписывает доступ?
— Мэрия, полиция, землевладелец и, видимо, святой Пётр, если найдём его электронную почту.
— Землевладелец уже ответил?
— Нет. И не ответит, пока ему не объяснят, почему мы не испортим ему склон. А мы испортим. Потому что раскопки, знаешь ли, плохо совмещаются с идеей «оставить землю красивой».
Лидия повернула к нему современную карту и указала карандашом на край северо-западной зоны.
— Вот этот участок входит в ограничение?
Артём наклонился, но не сразу понял, куда она показывает. Он потянул карту к себе, Лидия придержала угол, чтобы не сдвинулись наложенные кальки.
— Не трогай слой. Смотри так.
— Слой? Это калька, Лид.
— Сейчас это слой.
— Ладно. Не трогаю священную кальку. Да, входит. Примерно. Тут же опушка, старый забор и тропа. Там охранник вечером гонял каких-то местных. Почему?
— В старых записях несколько находок ложатся к линии ворот. Не в жилой квартал.
— Старые записи какого года?
— 1898, 1901, 1903.
Артём выпрямился. Он несколько секунд молча дул на кофе, хотя уже не пил.
— Ты сейчас серьёзно хочешь привязать наши завтрашние проблемы к бумажкам времён, когда люди лечили всё коньяком и горчичниками?
— Я хочу проверить расхождение между опубликованным отчётом и полевыми записями.
— Это красиво звучит. Очень. Почти как заявка на грант, которую потом режут на втором абзаце.
— В отчёте пропал артефакт.
— Пропал из отчёта или пропал физически?
— Из отчёта почти полностью. Физически передан в частную коллекцию.
— О, прекрасно. Значит, он не пропал, его украли законным способом.
Лидия смотрела на него спокойно. Он сказал грубее, чем собирался, и сам это понял: поставил стакан на тумбу, потом передвинул его на сантиметр, потом ещё на один.
— Я не это имел в виду, — сказал он. — Ну… почти это. Но не тебе.
— Здесь диск с изображением грифона. Бронза. Нижний горизонт. У ворот. Официально — «ритуальный предмет неясного происхождения». Без фотографии. Без чертежа. Без координат.
— Грифон?
— Да.
— Ты уверена, что там грифон, а не фантазия ассистента? Птичья голова, крылья, хвост, вся эта музейная радость?
— В записи: крылатый зверь с птичьей головой и львиным телом. Моро отдельно пишет, что это не монета, не упряжь и не римская работа.
— Моро отдельно пишет. Моро молодец. Моро умер сто лет назад и не будет объяснять, почему он так решил.
— Поэтому нужны страницы за октябрь, ведомости ящика № 17 и доступ к северному сектору.
Артём тихо засмеялся, но смех вышел короткий и неприятный.
— Вот как ты умеешь. Я прихожу с кофе и просьбой помочь мне не утонуть в отчётах, а ухожу с ящиком номер семнадцать, мёртвым Моро и незаконным желанием копать там, где нам запретили. Отличная ночь. Просто туристическая открытка.
— Я не прошу копать завтра.
— Пока не просишь.
— Я прошу не сдавать северный склон как второстепенный в отчёте для университета.
— А он сейчас второстепенный по плану сезона.
— План сезона составлен без этих записей.
— План сезона составлен под деньги, людей и разрешения, а не под то, что мы внезапно нашли в бумажном кладбище.
Она закрыла тетрадь Моро, вложила в неё полоску бумаги вместо закладки и положила ладонь на обложку. Голос её не повысился.
— Артём, я не предлагаю переписать сезон ночью. Я предлагаю не закреплять ошибку в официальном отчёте завтра утром.