Veni, vidi, vici

— Только на столе. Только карандашом. Никаких фотографий без моего разрешения. И, мадемуазель, если страница сопротивляется, вы проигрываете странице. Это правило.

— Принято.

— Нет, не «принято». Повторите, пожалуйста, потому что молодые люди говорят «принято», а потом совершают преступления с канцелярскими скрепками.

— Только на столе. Только карандашом. Без фотографий. Если страница сопротивляется, я её не раскрываю.

— Вот теперь мы похожи на цивилизованных людей.

Он передал ей первую тетрадь. Лидия открыла её на середине. Почерк Моро был действительно старательным: тонкие буквы, ровные строки, полные даты, иногда маленькие рисунки на полях. Первые страницы были обычными: глубина слоя, состав грунта, положение камней, количество рабочих. Потом пошли записи о «неправильном горизонте», о фрагментах обожжённой глины там, где ожидалась только плотная жёлтая почва, о костях лошади, лежавших в разрыве между двумя слоями, как будто их положили позднее или вскрыли раньше. Лидия переписывала не всё; она ставила номера страниц и короткие пометки, но с каждой новой строкой её рука двигалась быстрее.

Дюпон снова сел. На этот раз он не кашлял и не шуршал описью. Он наблюдал за ней с сухим вниманием старика, который уже видел много людей, загоревшихся чужой бумажной находкой, и заранее не доверял их восторгу.

На странице с датой «3 octobre 1903» Лидия остановилась. Лупа лежала рядом, но она сначала прочитала без неё. Потом взяла лупу, повернула лампу, придвинула тетрадь ближе и прочитала снова. В строках Моро говорилось о бронзовом диске диаметром «примерно с ладонь», найденном в нижнем горизонте у западного края старой траншеи, недалеко от линии ворот. Поверхность диска была покрыта зелёной коркой; после осторожной очистки проступило изображение крылатого зверя с птичьей головой и львиным телом. Моро отдельно отметил: «не римская работа, не галльская монета, не украшение упряжи». Ниже стояла приписка: «господин Л. велел не включать рисунок в общий лист до консультации».

Лидия не сказала ничего. Она положила левую ладонь рядом с тетрадью, не касаясь страницы, и несколько секунд держала её неподвижно. Затем взяла карандаш и начала переписывать запись полностью, без сокращений. Кончик карандаша дважды ломался на отдельных буквах, потому что она нажимала сильнее обычного. Она достала нож, заточила карандаш над крышкой пустой коробки, стряхнула графитовую крошку на ладонь и продолжила.

— Нашли? — спросил Дюпон.

— Диск с крылатым зверем.

Дюпон снял очки. Его глаза без стёкол показались меньше.

— Покажите строку.

Лидия повернула тетрадь так, чтобы он мог прочесть, и удержала страницу лопаткой. Дюпон наклонился. Его губы двигались беззвучно. Он дочитал до приписки о господине Л., потом откинулся и долго протирал очки носовым платком.

— Это неприятно, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что господин Л. мог быть Лавалем, Леконтом, Ламбером или любым другим начальником с большой печатью и маленькой совестью. А ещё потому, что если рисунок не включили в общий лист, значит, где-то должен быть отдельный рисунок. Или запись о том, почему его не стало.

— В коробе есть чертежи Моро?

— Есть тетради Моро. Чертежи могли лежать отдельно. Они могли погибнуть. Их могли забрать. Могли забыть в кармане пальто. Архив полон очень прозаических убийств.

Лидия перелистнула дальше. На следующей странице были рабочие замечания о дожде, просевшем борте траншеи и споре с землекопами. Через две страницы снова появился диск. Моро писал, что предмет перенесли в складскую палатку, а на следующий день господин Л. показывал его приезжему человеку из Парижа. Имя не было указано. Ещё через страницу стояла запись: «Фотографирование отложено». На последней странице недели: «Диск помещён в ящик № 17 вместе с бронзовыми мелочами. Господин Л. сказал, что происхождение требует осторожности».

Лидия внесла все номера страниц в журнал. Затем вытащила из стопки печатный итоговый отчёт 1904 года. Она уже просматривала его раньше, но теперь открыла по оглавлению раздел «objets rituels». Пальцы у неё были испачканы графитом и бумажной пылью. Нужную строку она нашла быстро: «предмет ритуального назначения неясного происхождения; бронза; круглая пластина; передано в частную коллекцию господина N». Больше ничего не было. Ни размеров. Ни рисунка. Ни участка. Ни слоя. Ни имени Моро. Ни ящика № 17.

Дюпон тихо втянул воздух носом.

— Вот вам и промежуточная неприятность, — сказал он. — Она выросла.

— В отчёте нет координат.

— Вижу.

— Нет фотографии.

— Вижу.

— Нет чертежа.

— Вижу, мадемуазель. Я стар, но ещё не слеп.

— Частная коллекция господина N. Почему N?

— Потому что публикации иногда бывают скромнее, когда речь идёт о людях с деньгами. И намного смелее, когда речь идёт о бедных покойниках.

Лидия раскрыла ещё одну папку, где хранились ведомости передачи находок. Бумаги там были сухие, деловые, с таблицами и подписями. Она искала «ящик № 17». Нашла ведомость с номерами ящиков, но семнадцатый был описан слишком общо: «бронзовые фрагменты, предметы смешанного происхождения, временное хранение». В графе «перемещение» стояла короткая отметка: «отправлено». Куда отправлено, не было указано. Подпись расплылась. Чернила легли пятном, и разобрать фамилию можно было только частично: первая буква походила на L, последняя — на d или t.

Дюпон потянулся к ведомости, но Лидия уже подложила под неё белый лист и подвинула к нему.

— Подпись? — спросила она.

— Не сейчас, — ответил он резко, и в его голосе впервые прозвучала не архивная придирчивость, а усталое раздражение. — При таком свете я вам прочту Наполеона там, где написан нотариус. Завтра, с большим стеклом. И без кофеина вокруг.

— Я не пью кофе.

— Вы пьёте напряжение. Это хуже.

Она закрыла ведомость, но не убрала. На полях своего журнала написала: «№ 17. Отправлено. Подпись не разобрана. Проверить утром». Потом под чертой: «Диск. Грифон. Нижний горизонт. У ворот. Моро, 03.10.1903. Не включён в лист до консультации. Фотографирование отложено. Частная коллекция N».

Снаружи лагерь затихал. В палатке студентов кто-то один раз громко выругался из-за упавшего ботинка, потом ответный голос велел ему «заткнуться по-человечески», и снова стало тише. На кухонном столе хлопнула крышка термоса. Потом и это прекратилось. Лампа в вагончике продолжала гудеть. От неё нагрелась металлическая шляпка, и воздух над столом дрожал.

Дюпон сложил руки на набалдашнике трости, которую до этого держал под столом.

— Вы понимаете, что завтра я обязан буду забрать эти тетради обратно в основной сейф, — сказал он уже мягче. — Не потому что вы опасны. Потому что порядок опаснее человека, когда его нарушают.

— До завтра мне нужны страницы за октябрь.

— До завтра вам нужен сон.

— Страницы за октябрь, месье Дюпон.

— Упрямство у вас русское или медицинское?

— Рабочее.

— Это самый страшный вид.

Он поднялся, взял две тетради, оставив ей только одну, и убрал их в короб. Потом подумал, вынул из кармана маленький блокнот, записал номер страницы и положил блокнот обратно. На пороге он задержался. Сквозь щель двери в вагончик вошёл ночной воздух, пахнувший сырой травой и дымом от костра.

— Мадемуазель Воронцова, — сказал он, не оборачиваясь, — если вы найдёте в этих бумагах господина N, не радуйтесь сразу. Частные коллекции имеют дурную привычку переживать владельцев и терять этикетки. Там, где археолог видит путь, наследник видит старый ящик на чердаке.

— Я не радуюсь.

— Это хорошо. Радость делает пальцы грубыми.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Его шаги удалились по деревянному настилу, потом спустились на гравий. Лидия осталась одна. Она пододвинула к себе тетрадь Моро и стала читать дальше.