Живые

Глава 31

Кайден.

Тишина за дверью была тяжёлой. Не спокойной — той, что наступает после взрыва, когда в ушах ещё звенит, а вокруг всё разбито.

Я стоял, прислонившись лбом к двери и слушал. Сначала — оглушительный грохот падающей мебели, звон разбитого стекла. Потом — её голос, рвущийся на визг и хрип, слова теряли смысл, превращаясь в чистую, животную агонию. Потом — глухие удары о пол. Битьё головой. Её собственная.

Каждый звук прожигал меня насквозь. Я слышал не просто шум. Я слышал слова. Каждое.

«Ложь! Всё ложь!»

Грохот. Маленький шкаф у стены, тот самый, который она стащила на пол. Я слышал, как посыпались папки, мелочь, как дерево ударилось о каменные плиты. Потом — тишина. На секунду. И снова звон.

«Тюрьма! Всё тюрьма!»

Звон. Зеркало. Я никогда не любил своего отражения. Теперь оно разлетелось на тысячу осколков.

«Я ненавижу тебя! За каждую ночь! За каждый взгляд Рейна! За то, что ты заставил меня стать тобой! За то, что я не могу тебя убить, потому что ты чудовищно важен!»

И её голос, вырывающийся сквозь толстую дверь, обрушивался на меня градом обвинений.

Пять лет. С её побега. Пять лет я носил это в себе. Груз вины, который я сам себе создал. Я сделал из тайны что-то вроде святыни — последнее доказательство, что во мне есть что-то, кроме долга. Теперь это взорвалось.

Звук выстрела. Я слышал его во сне чаще, чем крики хрипящих. Не грохот, а сухой, чёткий щелчок. Отец поднял пистолет. Нажал на спуск. Я стоял рядом, парализованный, как тогда в десять лет перед телом собаки. Я видел, как падает Шерил, видел кровь, видел лицо Оливии в свете фонарей — искажённое ужасом и ненавистью, направленной на нас. На отца. И на меня, стоящего безмолвно рядом, как соучастника.

Я не выстрелил. Но я и не помешал.

Звуки за дверью стали затихать. Яростные рыдания сменились прерывистыми, захлёбывающимися всхлипами, потом — странным, пугающим, безумным смешком. И наконец — наступила полная тишина.

Эта тишина оказалась страшнее всего. Она длилась пять долгих минут. В моей голове пронеслись картины самого страшного: окно, верёвка, осколок стекла в артерии. Она сломается окончательно. Разорвётся. И я останусь один на один с осколками своего самого дорогого и самого страшного творения.

Я больше не выдержал. Осторожно повернул ручку и открыл дверь.

Картина разрушения заставила меня замереть на пороге.

Это был хаос, доведённый до предела. Стол перевёрнут, бумаги разлетелись, чернильница разбита, чернила растеклись по ковру. Книги на полу, осколки зеркала по всему кабинету. Пыль ещё не осела, висела в воздухе.

И в центре этого круга, на ковре, залитом чернилами и усыпанном осколками её разбитого отражения, лежала она. Она лежала на боку, свернувшись, лицом к стене. Глаза были открыты, но взгляд был пустым, остекленевшим. Не мёртвым, а отсутствующим. Как у солдат после особенно кровавых боёв, когда разум, не выдержав, просто отключается, оставляя работающее тело.

Страх пронзил меня с новой силой. Я видел такое. Следующая ступень — либо долгое, мучительное возвращение сквозь кошмары и апатию, либо окончательный, бесповоротный разрыв с реальностью.

Я не мог допустить ни того, ни другого.

Я переступил через порог, осторожно обходя осколки. Опустился на колени рядом, не касаясь.

— Оливия, — позвал я тихо.

Никакой реакции. Даже зрачки не дрогнули. Она дышала, но казалось, что жизнь из неё просто вытекла, оставив только хрупкую, надломленную оболочку.

Действовать нужно было сейчас. Кратос знал, что делать с неподчиняющимися элементами. Но здесь нужен был не Кратос. Нужен был кто-то другой. Тот, кто когда-то нёс на руках раненого щенка, подобранного у стен Фортиса, и прятал его в гараже.

Я осторожно скользнул руками под её спину и колени, поднял. Она была ужасающе лёгкой, будто кости стали полыми, а плоть — восковой. Она не сопротивлялась, не обвила меня за шею, просто безвольно свесила голову мне на грудь. Её волосы пахли пылью, слезами и горем.

Я вынес её из кабинета, этого памятника моей власти и её крушению. Я нёс её не в какую-то боковую комнатку. Я отнёс её в нашу общую спальню. То самое место, где мы вели свою немую, удушливую войну. Здесь были её вещи, здесь она спала, здесь мы вели свою странную, извращённую жизнь. И здесь, среди знакомых стен, она должна была чувствовать что-то знакомое.

Я уложил её на широкую кровать, поправил подушку, накрыл одеялом. Её глаза всё так же смотрели в пустоту.

Я сел на стул у кровати, сложил руки на коленях и начал ждать. И смотреть. Каждая новая морщинка у её глаз, каждый след слёз на щеках, каждый синяк под глазами — всё это были мои надписи. Моя работа.

Это я сделал. Я, со своей логикой, со своими правилами, которые считал единственно верными. Я превратил живого человека в то, что сейчас лежит на кровати и не реагирует. Я хотел построить порядок. Вместо этого я разрушил её. И себя. И всё, что между нами было.

Я не мог ждать дольше. Мне был нужен не страж, а врач. Один-единственный человек в Фортисе, который смотрел на Кратоса и видел за ним пациента по имени Кайден.

Доктор Самуэль Фишер работал в своей лаборатории, когда дверь распахнулась. Он обернулся и, увидев моё лицо, сразу понял: случилось то, чего он боялся годами.

— Оливия? — спросил он, снимая очки.

— Кататония. Узнала о матери. Была истерика. Теперь не реагирует.

Фишер закрыл глаза на мгновение. Я видел, как его плечи опустились — не от страха, от усталости. Усталости человека, который годами смотрел, как я делаю одно и то же, и не мог меня остановить.

— Ты сказал ей. После пяти лет.

— Она увидела её сама. Я привёл её туда.

— Идиот, — выдохнул Фишер, и в этом слове не было злобы, только бесконечная, профессиональная усталость. — Самый настоящий, законченный идиот. Ты пять лет носил эту тайну. И ты решил, что можно просто вручить ей это и сказать «держи»? Ты думал о последствиях хоть на секунду? О её психике, которая и так висит на волоске после всего, что ты с ней сделал?

Я шагнул вперёд.

— Я пришел не для дискуссий, Фишер! Для дела! Она там, не в себе! Помоги ей! Сделай укол, дай снотворное, что угодно!

— Ага, «что угодно»! — Фишер не отступил, его голос зазвучал резко. — Заткнуть проблему таблеткой, как ты всегда и делаешь? Загнать поглубже, чтобы снаружи было тихо? Я же тебя предупреждал, Кайден! Я говорил тебе ещё тогда, когда ты впервые привел её сюда сломленную: «Не играй с этим. Это не механика». Но ты же не слушаешь! Ты знаешь лучше!

— ЗАТКНИСЬ! — мой рёв сотряс стены лаборатории. Я схватил Фишера за грудки рубашки, приподнял, прижал к стеллажу со склянками. — Ты пойдёшь сейчас и сделаешь свою работу, доктор! Или я вышвырну тебя в Чёрный лес к хрипящим, и найду того, кто не будет спорить, когда на кону чья-то жизнь! Понял?!

Мы замерли — я в ярости отчаяния, он в холодной ярости учёного, чьи предупреждения проигнорировали. Фишер не дрогнул. Его глаза, близорукие, увеличенные стёклами очков, смотрели на меня с той спокойной, непробиваемой уверенностью, которую не купить и не сломать приказом.

— Убери руки, — тихо сказал он. — Или я не сделаю ни шага.

Я отшвырнул его, отступил, тяжело дыша. Фишер поправил рубашку, очки.

— Я пойду. Но не из-за твоих угроз. Из-за неё. А ты останешься здесь. Твоё присутствие для неё сейчас — яд.

Он взял свой набор.

— И запомни: когда она придёт в себя, будет не легче. Теперь ей придётся ненавидеть не монстра. Ей придётся ненавидеть человека. А это в тысячу раз тяжелее.

Доктор ушёл. Я не остался. Я поднялся наверх и встал у дальней стены коридора, в тени, откуда была видна дверь в нашу спальню.