Живые

Я кивала, отвечала, пила остывший чай. Но внутри всё кипело. Каждое ее слово о его страхах, о его запутанности, о том, как он приходил к ней и спрашивал, что делать, — только добавляло масла в огонь. Он боялся? Он страдал? А я? Я носила в себе её смерть годами. Я превратилась в то, во что превратилась, потому что верила, что её нет. А он знал.

Когда мама замолчала, устало откинулась на спинку стула, я встала.

— Мне пора, — сказала я. Голос ровный, спокойный. Не выдавал ничего.

— Придёшь завтра? — спросила она. В её глазах была надежда. И страх. Она видела, что со мной что-то не так, но не спрашивала.

— Приду, — сказала я. — Обязательно.

Я поцеловала её в щеку, вышла за дверь.

Я поцеловала её в щеку, вышла за дверь. И пошла к нему. Быстро. Почти бежала. Не смотрела по сторонам. Не думала о том, что скажу. Внутри всё кипело — каждое слово матери, каждая деталь, каждая ложь. Я не знала, что сделаю. Знала только, что не могу больше ждать. Коридоры тянулись бесконечно. Каждый шаг отдавался в висках. Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он знал. Всё это время знал. И молчал.

Я примчалась к его кабинету. Дверь массивная, дубовая. Я не открыла её. Врезалась плечом, закричала, забила кулаками.

— ВЫЙДИ, УБЛЮДОК! ВЫЙДИ И ПОСМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА!

Дверь распахнулась. Он стоял на пороге. Под глазами тени, рубашка мятая, расстёгнута сверху, будто он растирал шею, пытаясь снять напряжение. Не спал. Ждал. Знал, что я приду. И всё равно не ушёл. Не спрятался. Стоял и смотрел.

— Ты нашла меня, — сказал он. Пусто.

Я ворвалась внутрь.

— НАШЛА? ТЫ ВСЮ ЖИЗНЬ ПРЯТАЛ ЕЁ ОТ МЕНЯ! Я ВИДЕЛА, КАК ОН СТРЕЛЯЛ! КАК ТЫ СТОЯЛ И СМОТРЕЛ! Я НОСИЛА ЭТО В СЕБЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ! А ТЫ ЗНАЛ! СМОТРЕЛ, КАК Я ЛОМАЮСЬ, И ЗНАЛ!

Я схватила с его стола бронзового орла, швырнула в стену. Вмятина, грохот.

— Оливия, — начал он.

— НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! ТЫ ЛИШИЛ МЕНЯ ПРАВА НА ИМЯ! ТЫ ДАЛ МНЕ НЕНАВИСТЬ КАК ТОПЛИВО! А ПОТОМ ПОДМЕНИЛ ЕЁ НА ЭТУ ГРЯЗЬ, ГДЕ Я НЕ МОГУ ОТДЕЛИТЬ ТЕБЯ ОТ СЕБЯ!

Я рванула полку с книгами. Грохот, кожаные переплёты, книги упали.

— Успокойся, — сказал он резче.

— УСПОКОЮСЬ?! Я ТЕБЕ УСПОКОЮСЬ! ПЕРЕРЕЖУ, КАК СВИНЬЮ!

Я бросилась на него с когтями. Он поймал мои запястья, сжал.

— ХВАТИТ! — рявкнул он. В его глазах вспыхнул тот же огонь, что во мне. — Ты думаешь, это было ЛЕГКО? Держать её в тайне? Видеть твою боль и знать, что одно слово может всё остановить, но разрушить что-то другое?

— ЧТО МОГЛО БЫТЬ ВАЖНЕЕ МОЕЙ БОЛИ?! — выла я. — Я ИЗ-ЗА ТЕБЯ СТАЛА ТАКОЙ ЖЕ, КАК ТЫ! Я ПРИГОВАРИВАЛА ЛЮДЕЙ, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ В ТВОЁМ МИРЕ!

— А Я СТАЛ КРАТОСОМ, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ ПОСЛЕ ТЕБЯ! — его голос сорвался. — После того как ты сбежала! После того как вернулась и убила отца! Ты думаешь, я не хотел крикнуть тебе правду каждый день? Я принимал твою ненависть как наказание! Потому что это было честнее, чем ложное утешение!

Я замерла.

— Честнее? — спросила я. Голос стал тише, но не легче. — Лгать — честно? Смотреть, как я себя сжираю за то, что не спасла её, убежала, оставила, — и молчать — честно? Это не честность. Ты хотел, чтобы я страдала. Хотел получить сломленного трофея, который будет благодарен за жалкие остатки правды.

— Я ХОТЕЛ ТЕБЯ СПАСТИ! — выкрикнул он. В голосе — хрипота отчаяния. — От тебя самой! От твоей свободы, которая убивает. Я видел, как ты идёшь по лезвию, и хотел стащить тебя, даже если придётся сломать. Лучше тюрьма, где ты жива, чем могила в лесу. Лучше ненависть, направленная на меня, чем смерть от твоих же иллюзий.

Он отпустил мои запястья. Я отшатнулась. Его руки опустились. Я заметила — они дрожат. Совсем чуть-чуть. Но я видела. Он стоял, тяжело дыша, и не пытался это скрыть. Не надевал маску. Не уходил в холодное спокойствие. Просто стоял, смотрел на меня, и я видела — он так же вымотан, как я.

Мы стояли друг напротив друга в разгромленном кабинете. Я дрожала. В слезах. Он — нет. Без масок. Без Кратоса. Без Лидер Хавена. Просто Кайден и Оливия.

— И что? — мой голос стал тихим. — Теперь я должна сказать спасибо? Простить?

— Я не прошу прощения, — сказал он. Отвернулся. — Я сделал то, что считал нужным. Мы оба уничтожали друг друга. Мать жива. Я солгал. Я боялся, что правда убьёт в тебе то, что я пытался защитить. И я не знаю, что делать теперь. Когда ненавидеть тебя уже не получается.

Я смотрела на него. На человека, который стоял среди разбросанных книг и признавался в своём бессилии.

— Не знаешь, что делать? — мой голос снова пополз вверх. — Добро пожаловать в мой мир. Где всё, во что ты верил, оказывается ложью. Где ненавидеть уже некого, потому что мучитель оказался таким же заложником.

Я упёрлась кулаками в его грудь, начала толкать к двери.

— ВОН! Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ! ТЫ ОТНЯЛ У МЕНЯ ВСЁ, ДАЖЕ ПРАВО НА ЧИСТУЮ НЕНАВИСТЬ! ТЫ ОСТАВИЛ МНЕ ЭТУ ПУТАНИЦУ, В КОТОРОЙ Я ТОНУ!

Он почти не сопротивлялся. Его спина ударилась о косяк.

— Оливия…

— МОЛЧИ! НИКОГДА НЕ ПРОЩУ! СЛЫШИШЬ? НИКОГДА!

Я вытолкала его в коридор. Он споткнулся, выровнялся. Я захлопнула дверь. Удар полотна прозвучал громко.

Я прислонилась к двери спиной. Дышала часто, прерывисто. В ушах звенело.

И сквозь дерево донёсся его голос. Тихо. Без эмоций.

— Я знаю.

Я оттолкнулась от двери. Взгляд упал на его стол.

С тихим рыком я сбросила всё на пол. Бумаги взметнулись, чернильница разбилась, лампа грохнулась и погасла.

— Ложь! — крикнула я. — Всё ложь!

Я рванула со стены карту, порвала, швырнула обрывки.

Подбежала к маленькому шкафу у стены, стащила его на пол. Грохот дерева, посыпались какие-то папки, мелочь. Пыль столбом.

— Тюрьма! Всё тюрьма!

Схватила хрустальный шар, швырнула в зеркало. Зеркало разлетелось с звоном. Моё отражение рассыпалось на осколки.

Я опустилась на колени среди хлама. Ползла по полу, хватая всё подряд — перья, обломки, бумаги. Швыряла в стены.

— Я ненавижу тебя! За каждую ночь! За каждый взгляд Рейна! За то, что ты заставил меня стать тобой! За то, что я не могу тебя убить, потому что ты чудовищно важен!

Последние слова вырвались против воли. Рука опустилась. Тело обмякло.

Я опустилась на колени среди хлама. Вокруг — бумаги, осколки, разбитая рамка. Пыль оседала медленно. Я смотрела на свои руки. Они были в чернилах, в пыли, на костяшках — кровь. Не помнила, когда разбила. Я не чувствовала боли. Только тяжесть. Всё тело было тяжёлым, как будто кто-то выкачал из меня всё, оставив только пустую оболочку.

Я подняла голову. Стена, в которую я швырнула орла, зияла вмятиной. Карта валялась обрывками. Зеркало — осколками. В каждом осколке — часть моего лица. Я смотрела на них и не узнавала себя. Кто это? Не я. Не та, кто строила Хавен. Не та, кто мечтала о свободе. Просто женщина в разгромленном кабинете, которая не знает, что делать дальше.

Я рухнула лицом в пыльный ковёр.

И тогда пришла немая истерика. Без крика. Без слов. Конвульсивные рыдания, выворачивающие нутро. Меня трясло. Слёзы текли, смешиваясь с пылью, чернилами, кровью из разбитой губы.

Я смеялась беззвучно — потому что вся моя жизнь оказалась фарсом. Я плакала — потому что из этого фарса не было выхода.

Я не слышала, как за дверью долго стояла тишина. Как кто-то опустился на пол по ту сторону. Не слышала глухого удара кулака по стене.

Я чувствовала только спазмы в горле, вкус соли и железа на губах, и удушающую грязь из лжи, спасения, ненависти и того, что я не хочу называть.

Грязь, в которой я теперь тонула.

Мать была жива. Это должно было что-то значить. Облегчение. Покой. Надежду. Но ничего не принесло. Правда не освободила. Она запутала ещё больше. Потому что теперь я знала: всё это время у меня был шанс, возможность остановиться, но он лишил меня этого выбора. Не из жестокости. Из страха. Из своей удушающей заботы.