Живые

Глава 3

Старый гараж за складом ГСМ стал нашим секретным миром. Миром, где не было правил Маркуса, только железная воля Кайдена и моё упрямство.

Сначала он был безжалостным. Нет, не жестоким — эффективным. Он выбивал из меня страх не криками, а холодной логикой.

— Боишься? Хорошо. Страх — это реакция. Но решение принимаешь ты. Используй его энергию, не дай ему парализовать тебя.

Он учил меня не фехтовать, а убивать. Коротко, грязно, результативно. Как использовать подручные предметы: обрезок трубы, горсть песка в глаза, тяжёлый фонарь.

— Красота для парадов. Там, за стеной, есть только выживший и мёртвый. Выбирай, кем будешь.

В его методах не было злобы. Была усталая, циничная прагматичность человека, который слишком много видел. Я чувствовала это. Сначала он видел во мне обузу. Потом — настырную проблему. Но постепенно, по мере того как синяки у меня сменялись мышечной памятью, а панический взгляд — жёсткой концентрацией, я замечала, как его отношение начинает меняться.

Мы стали... странными союзниками. Тайна объединяла нас сильнее любого приказа. Он нарушал главный закон отца — самостоятельность решения — ради меня. А я хранила его секрет, что делало меня соучастницей. В молчаливых перерывах между бесконечными повторами приёмов между нами возникали редкие разговоры.

— Зачем тебе это? — спросил он как-то, глядя, как я снова и снова отрабатываю уход от захвата.

— Чтобы никогда больше не чувствовать себя такой беспомощной, как тогда, в магазине.

Он кивнул, не глядя на меня. — Это хорошая причина. Лучше, чем месть или жажда крови.

В другой раз он рассказал, как в свой первый выход потерял друга. «Думал не головой, а сердцем. Понесся вытаскивать. Оба чуть не погибли. Отец потом сказал: «Сердце похорони вместе с ним. Или похоронят тебя». И он похоронил. Я видела эту боль в нём, спрятанную так глубоко, что она стала частью скелета.

Однажды, после особенно изнурительной серии спаррингов, он прислонился к ржавой стене, вытирая пот с лица. Его взгляд был пустым и очень усталым.

— Иногда я завидую тебе, — сказал он так тихо, что я сначала подумала, что ослышалась.

— Чему? — не поверила я.

— Твоей ярости. — Он не смотрел на меня. — Она... прямая. Чистая. Ты злишься на мир, на отца, на меня. А я... я похоронил свою так глубоко, что теперь она отравляет всё изнутри. Иногда я думаю, что ты не учишься у меня. Ты просто вытягиваешь на свет всё, что я когда-то в себе закопал. И это чертовски больно.

Он тут же спохватился, и его лицо снова стало ледяной маской, будто он выдал государственную тайну. Но прозвучавшее слово «больно» повисло в воздухе, как признание в измене — не мне, а всему, во что он верил.

Я начала замечать то, чего не должна была замечать. Он начал видеть во мне больше, чем проект. Он видел отражение своих давно забытых чувств — ярости против несправедливости мира, желания не просто выжить, а отвоевать своё место. Моё упорство перестало его раздражать. Оно начало вызывать у него уважение. Иногда, после удачно выполненного приёма, в углу его рта дрожала тень того, что можно было бы назвать улыбкой. Это было ценнее любой похвалы.

Его прикосновения изменились. Сначала он поправлял меня жёсткой хваткой, как манекен. Теперь его пальцы, выравнивающие мой локоть или поправляющие захват, задерживались на долю секунды дольше необходимого. От этого на коже оставалось не больное пятно, а странное, тлеющее тепло. В тесном пространстве гаража мы постоянно оказывались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала тепло его тела сквозь мою пропотевшую майку, слышала его ровное дыхание у своего уха, когда он показывал бросок сзади, почти обнимая. Воздух между нами становился густым, наэлектризованным. Мы научились читать язык мышц друг друга — микродрожь перед ударом, напряжение в плече перед захватом. Это знание было опаснее любого оружия. Оно стирало границу между учеником и учителем, между тюремщиком и пленником. Мы становились одним механизмом, и этот механизм работал безупречно только когда мы были вместе.

Я росла. Не только физически. Я росла в его глазах. Из «девчонки» я стала «Оливией». А потом просто «Лив» в те редкие моменты, когда он сбивался и называл меня так по привычке, зародившейся в нашем общем, скрытом от всех мире.

Именно тогда я решила: хватит прятаться за стенами. Пора стать той, кто эти стены защищает — или хотя бы имеет право их покидать.

Я заполнила заявку в Добытчики и пошла к Рику.

Сержант Рик принимал заявки в Добытчики. Маленькая комнатка у южных ворот, вечно пропахшая машинным маслом и табаком. Он мельком глянул на мой листок, потом на меня. Усмехнулся — не зло, скорее устало.

— Девушка, — сказал он, будто это само по себе объясняло всё. — В Добытчики, значит. Ты хоть знаешь, сколько таких заявок я выбрасываю?

— Знаю.

— Тогда знай и другое. — Он подвинул ко мне листок обратно. — Без рекомендации кого-то из Совета даже не суйся. Маркус, Грот, Кайден... кто-то из них должен поставить подпись, что ты не сломаешься в первом же рейде. Придёшь с такой — поговорим.

Я взяла заявку. Бумага обжигала пальцы.

— А если... если никто не подпишет?

Рик пожал плечами с абсолютным равнодушием человека, который видел сотни таких разговоров:

— Значит, не судьба. Работай на кухне, как все.

Я вышла от него и долго стояла в тени склада, глядя на серый листок. Маркус? Невозможно. Он видит во мне только «единицу 47-Б». Грот? Он даже имени моего не знает. А если и узнает — пошлёт туда же, на кухню, к маме.

Оставался только Кайден.

Тот, кто два года тайно учил меня драться. Тот, кто знает, на что я способна. И тот, кто никогда в жизни не подпишет мне дорогу за стену.

Я сжала бумагу в кулаке и пошла к гаражу. Просто чтобы услышать отказ в лицо. Просто чтобы... я не знала зачем. Ноги сами несли.

А в голове уже зрела мысль, от которой хотелось выть. Единственный рычаг. Наша тайна. Если он откажет...

Я толкнула дверь.

— Я хочу в Добытчики.

В гараже повисла тишина, настолько густая, что в ней зазвенело в ушах. Кайден не шелохнулся, лишь его взгляд, только что мягкий и уставший, стал острым, как скальпель.

— Что? — это было не слово, а короткий, холодный выдох.

— Ты слышал. Я подала заявку. Хочу, чтобы ты её подписал.

— Ты не знаешь, о чём просишь, — его голос был низким, ровным, но в нём дрожала стальная струна. — Это не игра, Оливия. Это не спарринг.

— Я знаю! — выпалила я, и в моём голосе зазвенела та самая «прямая ярость», которой он когда-то завидовал. — Я знаю каждый приём, каждую уловку! Ты сам меня научил! Я готова!

— Готова?! — он резко шагнул ко мне, и его тень накрыла меня целиком. — Готова к чему? К первому же выстрелу в спину от какого-нибудь перепуганного новичка? К тому, чтобы тебя растерзали хрипящие, пока ты будешь искать в памяти правильный бросок? Ты готова видеть, как люди, с которыми ты завтракала, размазаны по стенам?!

В его глазах не было гнева. Там бушевал настоящий, неприкрытый ужас. Он видел это. Яростно, в деталях. И этот его страх обжёг меня.

— Ты же говорил: «Выбирай, кем будешь: живым или мёртвым». Я выбираю быть живой! Не здесь, в четырёх стенах, а там!

— Чтобы быть живой ТАМ, нужно перестать быть человеком ЗДЕСЬ! — он схватил меня за плечи, его пальцы впились в ткань, почти касаясь кожи. — Ты думаешь, я учил тебя жить? Я учил тебя не умирать! Это разные вещи! Твоё место — в охране периметра. Ты будешь в безопасности, ты будешь...

— В клетке? — перебила я, и голос мой сорвался. — Всю жизнь? Всю жизнь ждать, когда кто-то решит, что я достаточно сильна? Или достаточно бесполезна, чтобы выбросить за стену, как ту старуху? Это не жизнь, Кайден! Это ожидание смерти!