Живые

Глава 22

Последнее, что я помнила, — как меня внесли в дом. Стук закрывшейся двери, тяжёлый, глухой. А потом — пустота. Без снов, без эмоций, без переживаний. Просто провал.

Сознание вернулось ко мне вместе с ощущением мягкости. Не холодного бетона, а чего-то податливого, пружинящего под спиной.

Я открыла глаза.

Я лежала не на полу. Надо мной — не сырой потолок камеры. Высокий, из тёмного дерева, с балками. Свет падал сверху, рассеянный, — из большого окна под самым потолком. Зарешеченного, но окна.

Я метнулась с постели — огромной, широкой кровати с балдахином — и вжалась спиной в стену. Комната. Не камера. Большая, мрачная, но обставленная. Камин, холодный и чёрный. Тяжёлый резной стол. Кресло. Глухие стены без намёка на дверь.

Где выход? Где выход?!

Я металась по комнате, обшаривая стены, толкая мебель, дёргая шторы. Всё глухо, всё намертво. Единственная дверь — массивная, дубовая, без ручки с моей стороны.

Меня заперли. В новой тюрьме.

Бессилие и ярость накатили снова — жгучей, слепой волной. Я закричала. Замолотила кулаками в дверь, в стену, в косяк — пока руки не онемели. В ответ — только тишина. Глухая, плотная, как могила.

Я схватила тяжёлую пепельницу с каминной полки и швырнула её в стену. Грохот, осколки — и снова тишина. Ещё злее, ещё страшнее.

Я кричала, пока не сел голос. Била куда попало, пока не выдохлась.

В конце концов истощение взяло верх. Я сползла по стене на пол, потом рухнула на ковёр перед камином. Сознание провалилось в беспокойный, прерывистый сон — полный теней и криков. Моих или чужих — уже не разобрать.

Утром меня разбудил не скрип засова. Я открыла глаза от того, что было слишком тихо. Слишком мирно. И от запаха.

Тёплый, мучной — запах свежего хлеба.

Я села. В комнате было светло — солнце било в зарешеченное окно, ложилось полосами на пол. И в этом свете, у самой кровати, стоял поднос. Небольшой, деревянный, с аккуратно разложенной едой.

Миска с кашей — овсяной, от которой ещё шёл пар. Хлеб — толстый кусок, с румяной коркой, намазанный маслом. Кружка воды, чистой, прозрачной. И яблоко — красное, без единого пятнышка.

Рядом, сложенное стопкой, — что-то из ткани.

Я смотрела на всё это и не могла пошевелиться. Слишком правильно. Слишком заботливо. Как будто я не пленница, а... гостья. Или что-то другое.

От этого стало страшнее, чем от пыток.

Я подошла. Замерла, глядя на поднос. Яд? Одурманивающее? Желудок свело — громко, предательски. Голод был такой, что темнело в глазах.

Я села на пол рядом с подносом. Смотрела на еду. Минуту. Пять. Может, час.

Потом взяла ложку.

Если бы хотели отравить, убили бы в подвале. Не стали бы возиться с подносами и яблоками.

Я съела всё. Медленно, хотя руки дрожали и хотелось просто запихивать в себя, не жуя. Каша, хлеб, яблоко — по кусочку, стараясь растянуть. Но организм не слушался. Он просто брал.

Когда тарелка опустела, я отодвинула поднос и обхватила колени руками.

Сидела, смотрела в одну точку. Потом перевела взгляд на комнату.

Дверь одна — та, что без ручки. Окно с решёткой. Стены. Мебель.

И вдруг заметила — в дальнем углу что-то не так. Углубление, прикрытое тканью. Тяжёлой, тёмной, почти сливающейся со стеной.

Я встала, подошла. Отодвинула занавеску.

За ней оказалась дверь. Не запертая. Я толкнула — и увидела душевую кабину из старой плитки и унитаз.

Цивилизация.

Я смотрела на это и чувствовала, как унижение принимает новые формы. Они не просто заперли меня. Они дали мне чистоту, тепло, еду. Чтобы я ни в чём не нуждалась. Чтобы этой фальшивой заботой заставить меня забыть, кто они и что сделали.

Я оглянулась на дверь в комнату — там, на полу, остался свёрток. Вернулась, развернула ткань. Внутри — чёрные брюки, чёрная футболка, бельё. Всё чистое, тёмное.

Секунду поколебалась. Потом схватила всё и заперлась в душевой.

Задвижка была с моей стороны. Я дёрнула — держится.

Включила воду. Горячая. Настоящая горячая вода, не ледяная, как в подвале. Я стояла под струёй, чувствуя, как тепло растекается по телу, смывает грязь, пот, недели плена. На полочке увидела баночки — мыло, шампунь. Пахло чем-то чужим, не моим.

Я не стала брать. Только вода. Только тепло.

Мылась быстро, краем уха слушая тишину за дверью. Всё время ждала, что сейчас щёлкнет замок, кто-то войдёт. Но никто не пришёл.

Чистая, в чужой чёрной одежде, без запаха пота и грязи, я чувствовала себя лучше. И уязвимее. Теперь я осматривала комнату — пыталась понять, что он задумал.

Комната… в ней было что-то знакомое. Не конкретные предметы, а ощущение. Высота потолков. Тяжёлые деревянные панели на стенах. Массивный комод у дальней стены. Даже вид из окна — внутренний двор, вымощенный булыжником, колодец в центре. Я смотрела и не могла понять, откуда это чувство.

Я подошла к окну, вгляделась в решётку. Знакомо. Всё знакомо, но не из главных покоев. Что-то второстепенное, лишнее. Или личное.

На столе — пустой графин. Камин в углу, холодный. Книги на полке, несколько штук.

Я перевела взгляд на стену у кровати. Там, внизу, у самого пола, деревянная панель была иссечена. Зарубки, старые и свежие, тянулись от плинтуса вверх.

Я посмотрела на них — и почему-то сразу отвела взгляд. Отошла к окну.

В комнате пахло деревом и пылью. И ещё чем-то, что я не могла назвать. Чем-то, от чего внутри шевелилось беспокойство.

Комната была тихой. Слишком тихой. Даже сквозь стены не доносился обычный шум Фортиса — шаги, голоса, лязг. Будто всё замерло.

Я стояла у окна, смотрела во двор. Взгляд сам нашёл ту арку, где он стоял тогда. И перед глазами снова — тот миг.

Солнце. Тень. Он разговаривает с Гротом, жестикулирует. А у него на руке — лоскут. Белая ткань, намотанная на запястье. Край свисает, колышется на ветру. И в этом крае — жемчуг. Мой жемчуг.

Я зажмурилась. Открыла глаза — двор пуст. Но образ не уходил.

Я видела, как он перебирал этот лоскут пальцами. Небрежно. Привычно. Будто часть его самого.

И это было странно. Трофей прячут в сундук, показывают, когда надо унизить. А он просто… носил его. Под рукавом. Чтобы чувствовать.

Но зачем? Он меня не знал. До плена, до Хавена — я была для него никем. Чужой женщиной из другого поселения. С чего ему хранить кусок моего платья?

И тем более — носить на себе.

Кровь. Там была моя кровь. С той ночи, когда я рванула через забор. Может, для него это знак? Напоминание о том, что я — пойманная дичь? Но тогда почему не выставить на вид, не тыкать носом?

Я мотнула головой. Мысли путались, не складывались в логику. Не хватало куска. Самого главного.

Я отошла от окна. Села на край кровати. И долго сидела, глядя в одну точку.

Мысль ускользала. Каждый раз, когда я почти её ловила, в голову врывалось другое — голос Маркуса у моста: «Кайден мёртв. Но он умер раньше. Гораздо раньше».

Я замерла.

— Нет, — прошептала я в тишину комнаты. — Не может быть.

Я вцепилась в это отрицание. Нет. Кратос — это другое. Новое. Чудовищное, но новое. А лоскут — просто совпадение. Или издевательство. Больная фантазия того, кто нашёл способ достать меня даже через годы.

Этой версии не хватало чего-то важного. Она трещала по швам. Но другую я не хотела рассматривать. Принять её значило бы перечеркнуть всё. Признать, что моя война была не с безликим злом, а с…

Кайденом.

Слово всплыло само. Тихое. Чудовищное. Я закусила губу, пытаясь затолкать его обратно.

Но оно не уходило. Висело в воздухе, въедалось в мысли.

Я попыталась дышать ровнее. Считать про себя. Смотреть в окно, на темнеющее небо, на пустой двор. Ничего не помогало.