Живые

Глава 15

Полтора года. Восемнадцать месяцев тишины.

После смерти Маркуса мы думали, что война кончилась. Все так думали. Хавен разросся, дети перестали вздрагивать от каждого шороха, стены стали казаться вечными. Я почти научилась быть счастливой. Уже поверила, что прошлое осталось там, за горизонтом. Вместе с Фортисом, вместе с Маркусом, вместе с той, кем я была.

Я не знала, что тишина бывает разной. Бывает тишина мира. А бывает — тишина перед тенью. Перед тем, что надвигается медленно, неотвратимо, как ночь, которая однажды не кончится.

Мы просто жили. Счастливые идиоты, которые забыли, что в этом мире выживают только те, кто всегда готов бежать.

То утро ничем не отличалось от других. Разве что свет был особенно тёплым.

Я проснулась не от крика, не от выстрела, а от полосы солнечного света, настойчиво пробивавшейся сквозь сомкнутые веки, и от тепла, исходившего от Рейна.

Я приоткрыла глаза, не двигаясь, боясь спугнуть этот миг. Он спал, повернувшись ко мне лицом, и на его обычно собранных, готовых к действию чертах не было и тени напряжения. Только покой.

Мы не знали тогда. Не могли знать. Что тень уже легла на наш след. Что тишина бывает разной — и наша кончается сегодня.

Но в то утро я просто лежала и смотрела на него. И думала: это и есть счастье? Оно такое... тихое?

Таким тихим, что страшно дышать.

Я медленно провела взглядом по его руке, лежавшей на подушке между нами — старой, в шрамах и силе. Потом посмотрела на свою. На ней появились новые шрамы — от стройки, от охоты, от обычной жизни. Мои, не фортисские. Они принадлежали только нам.

Я осторожно выбралась из-под одеяла. Воздух в нашей комнате, был прохладен и свеж. Снаружи уже слышались голоса, смех, деловитый стук — не звуки тревоги, а звуки жизни.

Я вышла на крыльцо, вдохнула утренний воздух и не спеша направилась к столовой.

На центральной площади Хавена кипела своя, негромкая работа. У теплицы старик Генри что-то объяснял двум подросткам, водя пальцем по листу рассады. У кузницы звенел молот. А с края площади, где был разбит огород, доносился безудержный детский смех — двое малышей гонялись друг за другом, их ноги шлёпали по влажной земле.

Я остановилась, опершись о косяк двери столовой, и просто смотрела. В груди что-то распрямлялось, согревалось, как первый глоток горячего чая после долгого холодного дня.

За полтора года я привыкла к этому чувству. Почти перестала бояться, что оно исчезнет. Но всё равно — каждый раз, когда оно приходило, я боялась спугнуть его лишним словом. Слишком хорошо, чтобы быть вечным.

Счастье.

Сегодня я позволила себе назвать его.

— Держи.

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Рейн протянул мне кружку с дымящимся чаем — из тех сушёных трав, что мы собирали всё лето. Он уже был одет, собран, но в уголках его глаз ещё пряталась утренняя мягкость.

— Любуешься?

— Угу, — я приняла чай, позволив нашим пальцам соприкоснуться.

Он кивнул на площадь:

— Посмотри на них. Не оглядываются через плечо. Не вздрагивают от каждого хруста.

— Пока, — выдохнула я.

Слово вырвалось раньше, чем я успела его поймать. Я тут же стиснула кружку, желая забрать его назад.

Рейн посмотрел на меня внимательнее, но не стал спорить.

— Генри говорил, урожай в этом году будет рекордным. Думает, с тыквами переборщили.

— Пусть лучше много, чем мало, — усмехнулась я, отпивая чай.

В этот момент к нам подошёл сам старик Генри, вытирая руки о холщовые брюки. В глазах у него светилось тепло — редкое, почти забытое.

— А, ранние пташки! — улыбнулся он. — Оливия, ты только послушай. Тим, сын Марты, пятилетний — сам вчера по букварю прочитал. «Ма-ма», «Ха-вен». Сам, понимаешь? Без подсказки.

Он покачал головой и посмотрел куда-то в сторону площади, где двое малышей с визгом носились по огороду.

— Я помню, как мы начинали, — сказал он тихо. — Ты, Гай, Тереза... горстка людей. Ни теплиц, ни школы, ни даже стен толком. А теперь... — он снова повернулся ко мне, и в глазах у него блестело. — Теперь Тим читает. Понимаешь? Не просто выживает — читает.

Голос у него дрогнул.

— Это начинает походить на жизнь, Оливия. Не на выживание. А на жизнь.

Он похлопал меня по плечу и задержал руку. Будто хотел передать что-то, что словами не скажешь.

Я почувствовала, как что-то ёкнуло внутри. «Начинает походить». Значит, ещё не совсем. Значит, всё может рассыпаться.

Я отогнала эту мысль.

Генри ушёл к своей рассаде, а я ещё какое-то время смотрела на площадь.

— Сегодня едем на ту аптеку? — спросила я Рейна, переходя на деловой тон.

— Да. Собрали всё, как ты просила. Мэтт с утра так и светится — ему не терпится свой новый движок на грузовике в деле испытать. Тереза проверяет стволы. Выдвигаемся через час.

Я кивнула. Вылазка была рутинной, почти скучной. Разведать старую аптеку в двух днях пути к северо-востоку. По слухам, там могли сохраниться неразграбленные склады с медикаментами, инструментами, а может, и книгами. Ценное, но не жизненно необходимое. Приключение, а не миссия.

Провожали нас без обычной для старых времён тревоги. Крики «береги себя!» звучали скорее как формальность. Мэтт, молодой, весёлый парень с вечно замасленными руками, уже сидел за рулём восстановленного грузовика, барабаня пальцами по рулю. Тереза, сдержанная и меткая, кивнула нам, укладывая свою винтовку.

— Возвращайтесь! — крикнул кто-то с порога столовой. — Суп горячий будет, и хлеб свежий!

Дорога пролетала под шутки Рейна и незамысловатой песни, которую напевал Мэтт. Солнце светило, лес по сторонам дороги был густым и спокойным. Я позволила себе расслабиться, откинувшись на сиденье. Я ловила взгляд Рейна в зеркало заднего вида и улыбалась в ответ. Этот мир, наш мир, казался прочным.

Аптеку мы нашли ближе к вечеру второго дня. Но солнце уже садилось, а в темноте обыскивать незнакомое здание — только рисковать. Решили сначала найти место для ночлега.

Хижина нашлась в полукилометре от дороги — старая, почти заросшая тропа вела к ней от разрушенного шоссе. Осмотрим аптеку с утра, на свежую голову.

— Крыша цела, — сказала Тереза, первой войдя внутрь. — Окна целые, печь есть. Нормальное место для ночлега..

Я последовала за ней. Тереза сразу направилась к окнам — проверять ставни. А я огляделась.

Воздух пах не затхлостью, а пеплом и сосной. В печи — слой холодной, но не окаменевшей золы. На грубо сколоченной полке — несколько банок тушёнки.

Решение заночевать пришло само собой. Но с того момента, как я переступила порог, меня не покидало чувство. Не прямой угрозы. А наблюдения.

Тереза проверяла окна и стены — ей важно, можно ли здесь держать оборону. А я смотрела на золу, на банки, на этот чужой, не наш запах. Кто-то здесь был. Совсем недавно.

Я вышла наружу, оглядела темнеющий лес. Возвращаться в темноте, искать другое место — верный способ заблудиться или нарваться на зверьё. Да и кто бы это ни был, его уже нет. Пока.

— Остаёмся, — сказала я вернувшимся к крыльцу Рейну и Терезе. — Но ночуем по очереди. Караул у двери, караул у окон. И никакого огня в печи.

Я вернулась в хижину. Рейн уже разбирал спальники, Тереза возилась с запасным карабином, Мэтт пытался вздремнуть у стены, прикрыв глаза.

— Первая смена — моя, — сказала я, усаживаясь у окна.

Рейн кивнул, не споря. Через полчаса все, кроме меня, уже спали — или делали вид.

Я смотрела, как сумерки сгущаются за стеклом. Лес темнел медленно, будто тоже прислушивался.

И тут мой взгляд упал на землю под окном. На узкую полоску влажной грязи.

Чёткий, свежий след. Глубокий, с рисунком подошвы — ровными параллельными полосами.