Живые

Поляна у разрушенного моста была пуста. Дождь размыл землю в грязь. Тишина.

Сначала я увидела только тёмную груду у бетонной опоры. Сделала шаг, чтобы обойти, уже отводя взгляд.

Груда пошевелилась. Издала звук — не стон, а хриплый, булькающий выдох, каким дышат перед смертью.

Я замерла, рука в один миг оказалась на рукояти пистолета. Из-под грязного, промокшего плаща поднялось лицо.

Я не узнала его сначала. Лицо серое, щёки ввалились, глаза запали. Но когда он поднял взгляд — я поняла. Это был он. Даже сейчас, на краю, в нём оставалось что-то, что я не могла не узнать.

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни страха, ни удивления. Было усталое, почти насмешливое ожидание — будто он давно знал, что всё кончится именно так.

Маркус.

Я оглянулась — туда, где за развалинами начиналась дорога к стенам. Туда, где должен был быть Кайден. Но его не было.

— Напрасно ищешь, — голос сорванный, хриплый. — Его там нет.

Я перевела взгляд на него.

Он попытался усмехнуться — вышло страшно.

Я не ответила. Сделала шаг назад, оглядывая поляну. Ловушка? Нет. Он был один. Мои пальцы обхватили рукоять «Глока». Я ждала.

— Напрасно, — сказал он. Кашлянул. Тело согнулось. — Кайден мёртв.

Слова не ударили — они пронзили холодом. В самое солнечное сплетение, вышибая воздух и мысль. Мёртв. Не ранен. Не в плену. Мёртв.

Мир на миг сузился до его лица и этого слова.

— Ты… лжёшь, — выдохнула я. Но в моём голосе уже была дрожь, которую он не мог не уловить.

— Зачем? — он попытался усмехнуться, и это вышло жутко. — Мне остались часы. Меньше может. Умирающему врать — последнее дело глупца. А я никогда не был глупцом. Он мёртв. Пал на стене. Там же, где и я.

Он говорил медленно, спокойно, будто диктовал цифры в отчёт. Без надрыва. Без боли. Только факт.

— Но он умер раньше. Гораздо раньше.

Он смотрел на меня. В его глазах не было злобы. Только усталость — та, с которой уходят.

— Я это видел. В последние дни. В его глазах. Тот огонь, что когда-то делал его тем, кем он стал, — погас. Осталась пустота. Он перестал сражаться. Не с тобой. Не с миром. С самим собой. С тем, что я в него вложил. Ты забрала у него что-то, без чего он перестал быть собой. И он не нашёл, чем это заменить. Просто сломался. Сдался. Исчез. А вчера, когда хлынули, я даже не оглянулся. Знал: его там нет. Потому что он уже был мёртв.

Он замолчал. Дышал тяжело, с усилием. Потом его взгляд упал на воротник. Медленно, дрожащими пальцами, он оттянул грубую ткань.

Под ней зияла рваная рана на шее. Края почернели. От неё, как тёмные нити, расходились прожилки под кожей.

Я знала этот рисунок. Видела его на тех, кого кусали. На тех, кому оставались часы. Сначала немеет, потом жар, потом — тьма. И не важно, кто ты — солдат или командир. Исход один.

Укус.

— Видишь? — голос стал тише, но от этого только страшнее. — Я труп, который ещё дышит. Через несколько часов я встану. Но это буду не я. Это будет одна из тех тварей, от которых я вас защищал. И меня прикончит первый же патруль Фортиса. Как брак. Как ошибку в расчётах. Как мусор, который забыли сжечь.

Он посмотрел на меня — сквозь боль, сквозь приближающуюся смерть — и усмехнулся.

— Я ведь сразу понял, — голос хриплый, прерывистый. — Когда впервые увидел тебя. Девчонка, вцепившаяся в мать, с диким огнём в глазах. Я сказал Кайдену: «В ней есть что-то». Не просто воля. Не просто упрямство. Я увидел в тебе будущее. Знал, что ты либо станешь частью того, что я строю, либо разнесешь это в щепки.

Он кашлянул, на губах выступила кровь.

— Я был прав, Оливия. Ты не сломалась. Ты просто выбрала другую сторону. Жаль. Из тебя вышла бы идеальная правительница. Под моим началом.

Он замолчал, глядя на меня. И в этом взгляде не было ни манипуляции, ни торжества. Только то, с чем приходят к врагу, когда больше не к кому. И последняя вспышка гордости, которую смерть уже начала ломать.

— Убей меня, Оливия. Сейчас. Не дай мне стать тем, от кого мы защищаем своих. Сделай это. Как человеку. Как врагу. Чтобы я не стал тварью. Мы оба знаем, что так правильно. Ты мне должна.

Всё во мне оборвалось.

Годы ненависти, планы мести, броня, которую я носила годами, — всё разлетелось в прах, разбившись об эту просьбу и о чудовищную, полураскрытую правду.

Он не просто хотел смерти. Он хотел, чтобы она пришла от меня — той, из-за кого рухнул его дом. Той, кто забрала у него сына задолго до того, как стена упала. Его гибель должна была стать последним звеном, замкнувшим круг. Я убиваю его — я добиваю то, что начала, когда сбежала.

Его «он мёртв», которые он сказал про Кайдена, прозвучало не как факт, а как диагноз всей их жизни. Приговор, который я теперь должна была привести в исполнение.

Пистолет в моей руке стал тяжёлым. Я вытащила его. Медленно. Не с яростью — с отвращением. К нему. К его словам. К этой грязной развязке на мокрой земле. И к себе — за то, что жажду этого больше всего на свете.

— Я ненавидела тебя, — сказала я. Голос был пустым, как эта поляна. Ни злости, ни боли. Только слова. Последние, которые он услышит. И те, что я хотела сказать ему. И себе. За всё, что привело нас сюда.

— Я знаю, — прошептал он и закрыл глаза.

На его лице не появилось покоя. Только горькое удовлетворение человека, который выиграл последний раунд.

Я думала, этот миг будет моим триумфом. А он делает эту смерть своей победой.

— Ты хотела меня убить. Я даю тебе это. Теперь ты свободна. Ты знаешь, что делать.

Эти слова выдернули из памяти воспоминание. Гай. Лодка. Его побелевшие губы. Тогда он сказал то же самое. И я сделала. Чтобы он не стал тварью.

Сейчас — то же. Враг, убийца матери — просто человек, который не хочет переходить грань. И я должна ему это дать.

Одна и та же просьба. Одна и та же рука.

Я нажала на спуск.

Выстрел грохнул — коротко и резко. Звук прокатился по пустой поляне и затих в мокрых ветвях.

Маркус качнулся назад, потом завалился на бок. Руки дёрнулись и замерли. Грудь больше не поднималась. Он лежал тихо — впервые за всё время, что я его знала. И на его губах застыло что-то похожее на улыбку.

Я смотрела и не могла отвести взгляд. Он добился своего.

Я опустила руку.

В ушах стояла оглушительная, звенящая тишина. Облегчение не пришло. Конец не наступил.

Пришла пустота.

Чёрная, без края. В ней, как единственная надпись на стене, горели два слова: ОН МЁРТВ.

Маркус мёртв.

Я смотрела на тело и не понимала, что чувствую. Нет, я вообще ничего не чувствовала. Только холод. Только тишину. Только странное, тяжёлое спокойствие, которое было хуже любой боли.

Я думала, это будет конец. Думала, когда он упадёт — я вздохну. Освобожусь. Закрою дверь.

Ничего не закрылось. Дверь, за которой годами жила моя ненависть, просто исчезла. А за ней — ничего. Пустая комната. Пустое небо. Пустая я.

Я смотрела на него и пыталась вспомнить, каково это — ненавидеть. Раньше это чувство было всегда. Оно дышало со мной, ело со мной, спало со мной. А теперь его нет. Исчезло вместе с его последним ударом сердца.

Я развернулась и пошла прочь от тела. Не оглядывалась. Не думала. Просто шла, потому что надо было куда-то идти. Потому что если остановлюсь — упаду. И не встану.

Я только что убила человека, который разрушил мою жизнь. А чувствовала только одно: я осталась одна. Не потому что он умер. Потому что вместе с ним ушло то, что держало меня всё это время. Моя война. Моя цель. Моя причина просыпаться по утрам.

Ненависть кончилась. А ничего другого на её месте не выросло. Только пустота. Только вопрос: а что теперь?