Живые

Глава 13

Дождь над Вижном был не стихией, а издевательством. Он не омывал — он размазывал. Через мокрое стекло бинокля я видела дым над Фортисом, фигуры на стенах, вспышки выстрелов.

Вижн — старая радиовышка на краю пустошей. Мой тайный наблюдательный пункт последних месяцев.

Я стояла на вышке, вжимаясь в ржавые перила. Пальцы, сжимавшие бинокль, дрожали. Не от холода. От мысли, что это наконец происходит.

Три месяца я ждала этого дня. С тех пор как нашла платье. С тех пор как ушла с поляны.

Три месяца я собирала информацию. Выслеживала маршруты, запоминала расписание, искала закономерности. Узнала, что Маркус выезжает раз в две-три недели — всегда по этой дороге, всегда с малой охраной.

Я выбрала место. Здесь дорога сужается, прижимаясь к холму. С одной стороны — подъём, с другой — обрыв. Идеально для одного точного выстрела. Никуда не уйдёт.

Слишком идеально. Я это понимала.

Маркус не дурак. Он знает, что я жива. Знал ещё тогда, на поляне. И после этого ездит с малой охраной по одному и тому же маршруту? Слишком удобно. Слишком похоже на приманку.

Он ждёт, что я попадусь. Хочет, чтобы я вышла из тени. Чтобы ударить наверняка.

Я ждала три месяца. Выслеживала, выучила расписание, нашла точку. И теперь смотрю на эту дорогу и думаю: может, он прав. Может, я и правда попадусь.

Но у него ничего не получится.

Отсюда, как на ладони, была видна вся восточная стена Фортиса. И главное — единственная грунтовая дорога, по которой Маркус иногда выезжал с инспекцией дальних постов.

Здесь я собиралась сделать это. Не в порыве ярости — точно, холодно, наверняка.

Потому что я пришла не мстить. Я пришла закончить.

Но реальность опередила мои планы. И теперь я наблюдала не за одинокой целью, а за концом света, который сама же и приблизила годами «тихой войны». Каждая моя диверсия, каждый ослабленный участок периметра, каждый солдат, усомнившийся в системе из-за моей пропаганды — всё это слилось в единый поток, обрушившийся на стены.

Хрипящие шли волнами. Их было слишком много — больше, чем я когда-либо видела. Они неслись на восточную стену Фортиса. Туда, где ремонтные работы встали. Туда, где прожектора горели через один, потому что топливо экономили после наших диверсий.

Я смотрела в бинокль и не могла отвести взгляд.

Это я сделала. Не специально. Не планируя. Но каждый мой удар по Фортису ослаблял его. Каждый шаг, приближавший меня к убийству Маркуса, приближал и это.

Они ломились в ворота. А я стояла на вышке и смотрела.

А потом я увидела его. Маркуса.

Даже на таком расстоянии, в мутном стекле бинокля, я узнала бы эту фигуру из тысячи. Он стоял на восточной стене — не метался, не суетился. Просто стоял там, где было страшнее всего. И туда, где стоял он, стягивались остатки обороны. Не потому что он отдавал приказы — потому что он был там.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Человек, которого я хотела убить. Человек, убивший мою мать. Сейчас он сражался за то же, за что сражалась бы я, будь по ту сторону стен.

И в этом было что-то такое, отчего внутри всё переворачивалось.

И тут мой взгляд, за долгие годы привыкший видеть их вместе — Маркуса и Кайдена, — автоматически рванулся вдоль стены. Маркус был там. Значит, Кайден должен быть где-то рядом.

Я искала его. Сама не знала зачем.

Его не было. Я обшарила взглядом всю стену — там, где Маркус собирал людей, где вспыхивали очаги, где дым поднимался по камням. Его не было внизу, среди тех, кто таскал ящики, перезаряжал винтовки, готовил новые позиции. Не было у ворот, откуда расходились люди с приказами. Не было там, где он всегда был, — рядом.

Пусто.

Пальцы впились в бинокль. Внутри что-то сжалось — не страх, не тревога. Вопрос, на который не хотелось знать ответ.

Почему?

Бой длился вечность.

И в самый его разгар случилось то, чего никто не ждал. Ворота на восточном фланге — те, что считались самыми надёжными, — не выдержали. То ли механизм заклинило, то ли кто-то из своих не смог удержать створку. Они распахнулись под натиском — и застыли.

На секунду всё замерло. А потом в пролом хлынули.

Маркус рванул туда. Я не слышала его крика — расстояние, грохот, дождь. Но я почувствовала его. Он ударил по нервам, по позвоночнику, по самой середине груди — там, где всё ещё жило что-то, помнившее, что он тоже был живым.

А потом его фигура исчезла в массе тел. Сначала я ещё видела, как он пробивается, как рубит, как не даёт себя смять. А через секунду — только серую, хрипящую массу там, где он только что стоял.

И снова, против воли, мои глаза искали другого. Того, кто должен был быть рядом. Того, кто обязан был броситься следом.

Его не было.

Где ты?

Наутро Фортис был похож на что-то умирающее. Дым поднимался отовсюду — низкий, тяжёлый, он не рассеивался. Стен почти не было видно за баррикадами из обломков и свежесрубленными кольями, которые вбивали прямо в землю там, где ещё вчера были ворота.

Победы не было. Было только то, что остаётся, когда всё кончается. Истощение. И тишина.

Я спустилась в подвал Вижна, уверенная, что здесь пусто. Что я одна.

Они были там.

Рейн. Тереза. Ещё трое. Сидели у стены, молчали, смотрели на меня.

Я застыла на месте.

— Это моя война, — сказала я. Голос сорвался. — Я просила не вмешиваться.

Рейн поднялся, сделал шаг ко мне.

— Если мы с тобой, значит, наша. Мы не могли отпустить тебя одну.

Я смотрела на них и не знала — злиться или нет. Внутри было пусто и тяжело одновременно.

Тереза подошла ближе, вгляделась в моё лицо.

— Всё кончилось? — кивнула в сторону Фортиса.

Я помотала головой.

— Битва — да. Для меня — нет. Для меня всё кончится, когда я увижу его труп.

Рейн молча кивнул. Остальные переглянулись.

Логика, холодный голос стратега, требовала действий: воспользоваться хаосом, усилить давление, начать переговоры с напуганными гарнизонами. Всё, чему я научилась за эти годы, кричало: сейчас или никогда.

Но другой голос, тихий и навязчивый, заглушал всё.

Что случилось с Кайденом? Где он?

Я не хотела об этом думать. Перебирала варианты — и отбрасывала один за другим. Погиб. Сбежал. Ждёт. Спрятался. Предал. Умер.

Ни один не давал покоя.

Не сейчас. Потом.

Но голос не замолкал.

— Мы идём на восточный рубеж, — сказала я наконец, и мой собственный голос прозвучал чужим. — От реки до опушки леса. Полная разведка. Нужно понять… что там осталось.

Остался ли он, — думала я, отправляясь на эту вылазку. Мне нужно было знать. Не зная — я была слепа.

Мы разделились на восточном рубеже. Я отдала приказы, расписала участки, отправила их к лесу и пустошам. Сама пошла к реке — туда, где когда-то был мост и старая дренажная канава, выходящая к стенам.

Я сказала им: проверяю подходы. На самом деле искала другое.

Путь туда был путешествием по краю мира. Земля изрыта, усеяна обломками, тряпьём и вещами пострашнее. Воздух пах гарью, кровью и странной, сладковатой гнилью. Я шла одна. Остальные остались где-то за спиной.

Я шла не как командир Хавена. Я шла и сама не знала, кого ищу. Маркуса — чтобы убедиться, что он мёртв? Или Кайдена — чтобы понять, почему его не было?

Каждый камень, каждый тёмный силуэт вдали — сердце замирало. Это он? Нет. Просто дерево. А это? Тряпка на ветру.

Я искала. И боялась найти.

Если он жив, ранен, он мог отползти сюда. Если мёртв… его тело могли выбросить за стену, как мусор. Как и тело отца, наверное.

Эта мысль вызывала не жалость — приступ такой яростной, белой горячки, что я сжимала «Глок» до хруста в суставах.