Живые

— Ты вообще понимаешь, что сделала? При всех, в столовой. Против приказа отца.

— Понимаю, — я не отводила взгляд. — Коллекторы. Или «внешние заготовки». Я ждала.

— И?

— И ничего. Прошла неделя. Меня никто не тронул. — я повернулась к нему, вглядываясь в его лицо в тусклом свете. — Странно, правда?

Он молчал. Слишком долго.

— Кайден.

— Не надо.

— Это ты, да? Ты вычеркнул меня.

Тишина. Густая, как смола.

— Я не могу каждый раз тебя прикрывать, — сказал он наконец. Голос сел, потерял всю свою командирскую сталь. — В следующий раз я могу не успеть.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Он прикрыл. Он, который при всех спорил со мной до хрипоты — он же и убрал мою фамилию из списка.

— Зачем? — спросила я тихо.

Он не ответил. Просто стоял рядом, глядя в темноту. Его рука лежала на перилах. Моя — рядом. Всё наше внимание, вся война, всё напряжение свелись к этому микроскопическому расстоянию между нашими мизинцами.

Через минуту он резко оттолкнулся.

— Иди спать. Завтра ранний выезд.

Он растворился в темноте, оставив меня одну с бешено колотящимся сердцем и щемящим чувством потери чего-то, чего у нас никогда и не было.

Так и шёл этот год. Двойная жизнь, двойная война. Снаружи — шлифовка страха, превращение в эффективный инструмент. Внутри — медленное прожигание друг друга изнутри, взаимное ранение самыми точными ударами.

Наша связь не треснула. Она накалилась докрасна, став опаснее любого открытого конфликта. Мы видели пропасть между нами всё яснее — пропасть идеологий, долга, страха. И в то же время нас тянуло друг к другу с силой, против которой была бессильна вся «арифметика выживания».

Мы ходили по лезвию. И оба, в глубине души, уже слышали треск — хрупкий мост из тайн и молчаливых взглядов вот-вот должен был рухнуть.

Оставалось только ждать последнего толчка.

А я тем временем училась самому главному: как быть идеальным солдатом снаружи и тлеющим фитилём бунта внутри