Живые

Эпилог

Год спустя.

Дорога между Фортисом и Хавеном была уже не тропой войны, а дорогой мира. Грунтовка, утрамбованная колёсами повозок с зерном из Эрта, инструментами из кузниц Фортиса и товарами с рынка, тянулась через поля, где год назад лежали груды гниющих тел.

Стражники на постах, где когда-то стояли только солдаты Фортиса, теперь были смешанными — фортисец и хавеновец. Они не пили чай из одного котелка, но и не целились друг в друга.

Мы ехали на машине. Со мной были двое старых следопытов — теперь они следили за дорогами, — и пара молодых солдат из Фортиса, которых отправили учиться. Парни слушали рассказы о том, как по этим холмам когда-то уходили в рейды «Вольные».

— Было время, — усмехнулся один из следопытов, Гектор, поглядывая на башни Фортиса, — мы бы вас здесь на вилах подняли.

— А мы бы вас, — не моргнув глазом, парировал кадет, но без злобы, скорее проверяя границы шутки. Гектор фыркнул — почти одобрительно.

Машина остановилась у ворот. Я вышла. Хавен встретил меня не тишиной осады — гулом жизни.

Новые крепкие стены, построенные общими усилиями, теперь защищали не просто выживших, а растущий посёлок. Я прошла мимо новой школы — длинного, светлого здания. Из открытого окна доносились детские голоса — учили буквы.

Я остановилась у главного корпуса. Рядом, под старым деревом, стояли три камня. Гай. Мэтт. Генри. Тело не нашли. Но память осталась здесь.

Ком в горле встал неожиданно. Генри не дожил до этого дня. Не услышал, как дети учат буквы. Не увидел, как Хавен стал тем, о чём он мечтал.

Я посмотрела на камни, потом на здание.

— Ты бы гордился, — сказала я тихо.

На площади, где когда-то люди прятались по домам, теперь шумел рынок. Пахло свежим хлебом, дымом, кожей. Я видела, как женщина из Эрта торгуется за стальной топор фортисовской ковки. Это был не просто товар. Это были новые связи между нами — вместо старых обид.

На площади меня встретила Тереза. Обняла. Крепко, по-дружески.

— Ты похудела, — сказала Тереза, оглядывая меня. — Кайден тебя вообще домой отпускает?

— Иногда, — сказала я.

— Иногда? — она усмехнулась. — Это когда у него совесть просыпается?

— Не просыпается, — сказала я. — Я просто сбегаю.

— И он тебя не догоняет?

— Догоняет, — сказала я. — Но я быстрее.

Тереза рассмеялась.

— Ну хоть что-то ты не разучилась.

Она взяла меня под руку.

— Ладно, пошли. Покажу, что мы тут настроили.

Мы пошли по улице. Тереза показывала новые дома, мастерские, теплицы. Рассказывала, кто построил, кто живёт, кто женился.

— Генри бы это понравилось, — сказала я.

— Генри бы сказал, что мы ленимся, — усмехнулась Тереза.

Я тоже усмехнулась. Помолчала.

— Скучаешь по нему? — спросила я.

— Иногда, — сказала Тереза. — А ты?

— Тоже.

Мы остановились у главного корпуса. Я посмотрела на камни.

— Гай. Мэтт. Генри, — сказала я. — Все они здесь.

— Все они там, — Тереза показала на небо. — А мы здесь. И пока мы живы — они не ушли.

Она посмотрела на меня.

— Ты счастлива, Оливия?

— Не знаю, — сказала я. — Но я жива. И он жив. Этого хватает.

Тереза кивнула. Не стала спрашивать, кто «он». И так знала.

Фортис

Через несколько дней после битвы, когда дым рассеялся и первых убитых похоронили, я стояла у стены, смотрела на разбитые укрепления.

Кайден подошёл сзади, встал рядом.

— Сколько ещё восстанавливать? — спросила я.

— Месяцы, — сказал он. — Может, год.

— Много работы.

— Да.

Он не сказал «мы справимся». Не сказал «будет легче». Сказал просто — «да». Этого было достаточно.

Мы работали. Вместе. С раннего утра до позднего вечера. Разбирали завалы, хоронили погибших, чинили стены. Люди смотрели на нас по-новому. Не как на врагов. Как на тех, кто ведёт.

А по вечерам, когда солнце садилось и на стенах зажигали факелы, мы оставались вдвоём. Садились на камни, смотрели в темноту. Разговаривали. О прошлом, о будущем, о том, что никогда не рассказывали раньше.

Он рассказал, как в детстве боялся отца. Как прятался в гараже с щенком. Как впервые увидел меня в магазине игрушек — девчонку, которая не боялась смотреть ему в глаза.

Я рассказала о матери. О побеге. О том, как строили Хавен с Гаем и Терезой.

Иногда мы молчали. Иногда он брал меня за руку. Иногда мы шли в комнату и занимались любовью — медленно, без спешки, без войны. Просто — чтобы чувствовать друг друга.

Однажды вечером я заметила, что он не надел маску. Не ту, которую носил раньше, а ту, которую носил всегда — холодное лицо Кратоса, за которым прятал боль.

— Ты не надел её сегодня, — сказала я.

— Какую?

— Кратоса.

Он помолчал.

— Отец мёртв, — сказал он. — Его тени больше нет. Зачем мне прятаться?

— Привычка, — сказала я.

— Привычка умирает тяжело, — сказал он. — Но она умирает.

Я посмотрела на него. В его глазах не было холода. Только усталость и что-то новое. Тёплое.

— Ты становишься Кайденом, — сказала я.

— Я всегда был Кайденом, — сказал он. — Просто забыл.

Он взял меня за руку.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— Что напомнила.

Мать

Через несколько дней после битвы я пришла к маме. Она была уже не в убежище — в своём домике.

Сидела на крыльце, вязала. Увидела меня, отложила спицы.

— Ну наконец-то, — сказала она. — А то я уже думала, ты там и ночевать осталась.

— Ночевала, — сказала я. — Но не там.

Она усмехнулась.

— Садись уже. Рассказывай.

Я села рядом. Рассказала про Хавен, про Терезу, про то, как Генри погиб. Мать слушала, не перебивала.

— Чай будешь? — спросила она, когда я замолчала.

— Буду, — сказала я.

Она ушла в дом, вернулась с двумя кружками. Дымящимися, крепкими. Я взяла, подула.

— А он как? — спросила мать.

— Нормально.

— Вы теперь всегда вместе?

— Почти всегда, — сказала я.

— И ты не против?

— Нет, — сказала я.

Мать отпила чай, помолчала.

— Он смотрит на тебя иначе, — сказала она. — Я заметила.

— Да, — сказала я. — Он изменился.

— И ты изменилась, — сказала она. — Спокойнее стала.

— Устала, — сказала я. — От войны. От всего.

Мать кивнула.

— Ну и отдыхай, — сказала она. — Вы оба.

Она поставила кружку, взяла меня за руку.

— Я рада, что ты здесь.

— Я тоже, — сказала я.

Мы допили чай молча. Хорошо.

Рейн

Мы столкнулись на дороге. Он возвращался с обхода, я ехала в Фортис. Остановились.

— Давно не виделись, — сказал он.

— Давно, — сказала я.

Помолчали.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально. А ты?

— Нормально.

Он посмотрел на меня. Не сразу.

— Я ведь еще тогда понял

— Что понял?

— Что твоё место не со мной.

Я молчала.

— Я смотрел на вас, — сказал он. — На тебя и на него. И увидел, что ты с ним — настоящая. Не играешь. Не прячешься. Просто — живёшь.

Он помолчал.

— Со мной ты была не такой. Ты была… осторожной. Будто боялась что-то сломать. А с ним — нет. С ним ты просто была собой.

— Ты поэтому отступил?

— Я поэтому перестал бороться, — сказал он. — Не потому, что он сильнее. Не потому, что он умнее. А потому, что ты выбрала его. Сама. Без приказа, без угроз. Просто выбрала. Тем что он вдыхал в тебя жизнь, даже если такими извращенными способами.

Он протянул руку.

— Мы остаёмся союзниками, Оливия. Я здесь. Ты там. Это правильно.

Я взяла его руку. Пожала.

— Прощай, Рейн.

— Не прощай, — сказал он. — До встречи.

Я ушла. Не оглядывалась.