Страница 91 из 128
— Мирко.
Он не ответил.
— Мирко, стой, — сказал воевода.
Но тот уже не мог стоять. Он рванулся вперёд, потом назад, потом завертелся на месте, словно хотел одновременно бежать в три стороны.
— Там. Там. Я видел, — выкрикнул он.
— Где? — резко спросила Ольга.
Он ткнул дубиной в сторону западной стены, где между двумя факелами оставался более густой провал тьмы. Ничего там видно не было. Только доски, столб и неровная полоса тени под навесом.
— Там. Шевелится. Оно там. Оно там.
Голос его сорвался. Последние слова он уже не сказал, а почти взвизгнул. В груди у него хрипело. Он сделал несколько быстрых шагов, потом отскочил назад, едва не налетев на стоявших позади. Те сами шарахнулись от него, и в этом движении сразу почувствовалось опасное: страх одного уже начинал бежать по телам других.
— Стоять, — приказала Ольга.
Но Мирко уже не мог стоять. Он размахнул дубиной, ударил ею по пустому воздуху, потом ещё раз. Дубина свистнула так широко, что ближайшие невольно отступили.
— Не подходи! — заорал он кому-то невидимому. — Не подходи. Не...
Дальше всё произошло слишком быстро для обычного человеческого движения.
Тень у стены будто не сдвинулась, а вытолкнулась вперёд сразу целиком. Она была чернее того, что лежало вокруг, и это увидели все именно потому, что ещё секунду назад там была просто тьма между двумя факелами, а теперь — нечто плотное, вытянутое, с внезапным объёмом. Оно не прыгнуло и не побежало. Оно выбросилось вперёд низко, бесшумно. Мирко только успел рвануть голову в сторону и втянуть воздух. Тёмная масса обвилась у его голени, как петля, только слишком живая и слишком быстрая. Нога у него ушла из-под него. Он захрипел, не закричал. Дубина выпала из руки. Ещё одно движение — и его поволокло назад, к стене, в ту самую тень, на которую он показывал.
— Держи его! — заорал кто-то.
Но держать было уже поздно. Двое дружинников только дёрнулись с места, не успев сделать и шага. Мирко ударился ладонью о землю, пальцы скребнули по доскам, рот открылся, и крик, который должен был выйти, оборвался посередине. В темноту ушли сначала ноги, потом туловище, потом голова. Всё это заняло меньше времени, чем нужно человеку, чтобы добежать от крыльца до середины двора. На месте осталась только дубина, покатившаяся по доскам и тихо ударившаяся о камень у ступени.
И стало тихо.
Не той тишиной, какая бывает ночью в пустом доме, а другой — тяжёлой, глухой, когда в живой толпе вдруг нет ни одного звука, кроме треска факела и чьего-то сорванного дыхания. Никто не бросился за Мирко. Никто не закричал. Люди стояли так, как стояли, только уже не от выучки, а от оцепенения. Даже воевода, уже подавшийся вперёд, замер с полусогнутой рукой, не дойдя одного движения до приказа. Лекарь уронил с пальцев свёрнутую тряпицу. Ольга не отступила, но лицо у неё стало таким неподвижным, что казалось вырезанным.
Игнат в клети не шевельнулся. Он смотрел туда, где только что стоял Мирко. Потом перевёл взгляд на остальных и сказал не громко, но в полной тишине его услышали все:
— Вот так.
Слово прозвучало жестоко не от тона, а от своей простоты. Оно ничего не украшало и ничего не смягчало. Воевода медленно опустил руку. На лбу у него выступил пот, хотя ночь была холодной.
Один из молодых дружинников вдруг начал слишком часто дышать. Игнат заметил это раньше других.
— Вдох, — резко сказал он. — Медленно. Не смотри туда.
Дружинник послушался почти машинально. Стоявший рядом схватил его за локоть. Ещё один придвинулся ближе. Воины начали жаться друг к другу уже не беспорядочно, а так, будто каждый боялся сам себе дать лишнее движение.
Ольга первой вернула голос двору.
— Не смотреть в стену, — сказала она тихо, но так, что слышал каждый. — На меня смотреть.
Люди повернули головы к ней. Не все сразу. У нескольких взгляд дёргался, возвращаясь к тому месту, где пропал Мирко. Но её голос держал их, и это чувствовалось.
— Вы слышали его. Вы видели, — продолжала она всё тем же негромким голосом. — Теперь правила вам не сказка. Кто закричит — мёртв. Кто побежит — мёртв. Кто сорвётся и потащит за собой других — убьёт не только себя. Отныне храбрость у вас не в горле. Храбрость у вас здесь.
Она коротко ударила себя двумя пальцами по груди.
— В дыхании. В руках. В том, чтобы стоять. Холодный разум. Только он.
Последние слова легли на людей сильнее прежних. Они уже не спорили. Спор после того, как у них на глазах человека выдернули из света в тьму так быстро, был невозможен. Оставался только выбор: или принять, или дожидаться такой же петли на собственной ноге.
Воевода тяжело сглотнул и шагнул к полукругу.
— Слышали княгиню. Строй не ломать. Не озираться по-дурацки. Дыхание ровнее. Кто рядом сорвётся — дави его вниз. Пусть лучше с синяком встанет, чем уйдёт к стене.
Его голос уже не звучал уверенно, как прежде, но в нём появилась другая твёрдость — не от привычки, а от того, что он сам видел смерть в двух шагах. Это подействовало сильнее, чем прежний скепсис. Люди начали перестраиваться. Не шумно. Не так, как перед боем, — с выкриком и лязгом. Они просто придвинулись плотнее друг к другу, выровняли строй, убрали лишние движения рук. Те, кто стоял ближе к стенам, сместились к середине двора. Факельщики подняли огонь выше. Один из дружинников наклонился было к лежавшей дубине Мирко, но остановился, посмотрел на Ольгу и не пошёл дальше.
Лекарь заговорил вдруг неожиданно отчётливо:
— У кого руки дрожат, сжать кулаки и разжать. Медленно. Не смотреть вниз. Дышать через нос. Ещё. Ещё раз.
Он сам показывал. Несколько человек повторили. Кто-то сначала не понял, но сосед ткнул локтем и заставил. Во дворе стало тихо не от оцепенения теперь, а от работы над собой. Люди дышали, стискивали челюсти, разжимали пальцы, держали взгляд на лице Ольги, на груди воеводы, на факеле перед собой — только не на той части стены, где исчез Мирко.
Игнат сказал:
— Хорошо. Так и держать.
Воевода повернул к клети голову. В его взгляде ещё сидело недоверие, но открытого сопротивления больше не было.
— А если один всё-таки сорвётся, — спросил он. — Бить?
— Валить сразу, — ответил Игнат. — Сбоку. Не спереди. Рот закрыть. Держать, пока не выровняется. Если не выравнивается — связать.
Воевода поморщился. Связывать своего воина за страх ему было тяжело даже выговорить.
— Связать.
— Или хоронить, — сказал Игнат.
Воевода ничего не ответил.
Ольга спустилась ещё на одну ступень. Теперь она стояла почти на одном уровне с передними рядами. Лицо у неё оставалось спокойным, но не мёртвым. На нём была та собранность, к которой люди сами тянутся в беде, потому что на неё можно опереться хотя бы взглядом.
— С этого часа, — сказала она, — новый порядок. Говорить меньше. Смотреть шире. В темноту не лезть. Пары не разрывать. Тройки не разрывать. На ночной ход — только по приказу и только с огнём. Кто рядом сорвётся, того держат двое. Кто посмеётся над этим, тот либо дурак, либо покойник. И то и другое мне не нужно.
Она помолчала, потом добавила:
— Мирко вы видели. Второго урока не будет.
Люди стояли молча. Смех, усмешки, непокорная дерзость, желание хоть словом сбросить страх — всё это будто выжгло вместе с тем коротким движением тени у стены. Осталась только тяжёлая, ледяная внимательность.