Страница 90 из 128
— И это тоже бабье, — буркнул воевода, хотя уже тише.
— Нет, — сказал Игнат. — Это охотничье. Кто ловил зверя в кустах, тот знает: если упрёшься в одно место и задышишь чаще, проморгаешь удар с другого.
Воевода помолчал, но явной насмешки в нём стало меньше.
— Третье. Держаться группой. Не жаться друг к другу, не толкаться, не метаться. Просто стоять плотнее и видеть друг друга. Один вперёд. Один по сторонам. Один назад. Если кто начал сбиваться, двое рядом его давят словом и руками, пока не выровняется. Одиночка, который побежал в ужасе, — готовая добыча.
Ольга посмотрела вниз.
— Слышали.
— Четвёртое, — сказал Игнат. — Не пугать своих, чтобы они не боялись врага. Тут это не работает. Будешь на них орать, будешь ломать их страх страхом — сам же зажжёшь их ярче.
Ольга чуть опустила веки. Воевода вскинулся:
— А чем мне их держать? Песней?
— Собой, — ответил Игнат.
Воевода коротко и зло усмехнулся.
— Красиво говоришь.
— Не красиво. Просто. Если у тебя лицо как у человека, который уже проиграл, люди рядом начнут дышать хуже. Если ты ходишь рывками, они тоже пойдут рывками. Если ты орёшь, они сорвутся. Если ты стоишь ровно и говоришь мало, они хотя бы попробуют держаться так же.
Сверху, в комнате, наступила короткая тишина. Ольга не опустила взгляда. Медленно разжала пальцы на подлокотниках, потом снова положила руки спокойно, уже не переплетая их.
— Значит, ты велишь мне не пугать своих.
— Велеть ты можешь что хочешь, — ответил Игнат. — Я говорю, что будет, если станешь.
Она не ответила сразу. Воевода смотрел на неё выжидающе. Лекарь стоял неподвижно. Внизу, во дворе, дружинники ловили каждый её жест.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Дальше.
— Дальше просто. Кто кричит — тому закрывают рот. Кто бежит — того валят с ног. Кто рвётся в темноту — держат. Не после, а сразу. Не из жалости. Из расчёта. Паника — это приглашение к ужину.
Последняя фраза пошла по двору тише любого окрика. Люди не засмеялись. Даже те, кто ещё минуту назад морщился или косился с недоверием, теперь стояли неподвижно. Слова были грубые и страшные, но понятные, а потому ложились крепко.
Ольга повернулась от окна.
— Во двор, — сказала она.
Она не позвала никого поимённо, но двинулись все сразу. Воевода вышел первым, словно не желал, чтобы кто-то заметил, как он на мгновение задержался. Лекарь взял с собой только мешочек с мазью и пару чистых тряпиц. Ольга спустилась по внутренней лестнице быстро, однако без беготни. На каждом пролёте стояли факелы. Слуги отступали к стенам, пропуская её, и тут же, поравнявшись, оглядывались назад, будто проверяли, идёт ли кто рядом. Во дворе уже собрали дружину. Люди стояли полукругом у стены, лицами к клети Игната и к крыльцу. В руках у них были дубины, луки, короткие деревянные шесты. Кто-то держал оружие крепко, кто-то так, словно оно было не по руке. На лицах читались усталость, недосып, скрываемый испуг и раздражение оттого, что привычного металла при них больше не было.
Ольга встала на нижнюю ступень крыльца. Справа от неё — воевода, слева — лекарь. Игнат оставался в клети, чуть в стороне, но так, чтобы весь полукруг его видел.
— Слушать, — сказала Ольга.
Дружина затихла.
— Вы слышали, что он сказал. Я повторю так, чтобы не было путаницы. Тварь берёт не того, кто стоит ближе. И не того, кто громче бьёт дубиной. Она берёт того, кто сорвётся. Кто даст страху выйти наружу. Кто побежит. Кто заорёт. Кто начнёт рваться и метаться. Потому теперь смелость у вас будет не в крике. Смелость будет в том, чтобы стоять и держать себя.
В строю кто-то фыркнул.
— Слыхали уже, — сказал молодой голос. — Пугайся потише — и будешь герой.
Несколько человек в том же ряду усмехнулись. Усмешки были короткие, сухие и сразу оборвались, но они были. Воевода тотчас подался вперёд.
— Кто сказал?
Из третьего ряда выступил молодой дружинник, светловолосый, с напряжённым, почти дерзким лицом. Он явно не хотел выходить, но уже вышел, и отступать было поздно.
— Я сказал.
— Повтори.
— А что повторять. Не по-нашему это. Не по-воински. Выходит, лучше всего сидеть как баба под лавкой и сопли в себя тянуть, лишь бы сердце тихо билось.
Кто-то сзади хмыкнул. Кто-то, наоборот, шикнул на соседа.
Ольга не повысила голоса.
— Имя.
— Добрыня, — ответил он.
— Добрыня. Смотри на меня.
Он посмотрел.
— Я сейчас не учу тебя жить красиво, — сказала она. — Я учу тебя не сдохнуть до рассвета. Понял?
Он дёрнул подбородком.
— А если я не верю пленнику?
Воевода уже открыл рот, но Ольга остановила его движением пальцев и ответила сама:
— Тогда верь Людмиле. Она уже мертва. Или тому копью, что сгнило в руке. Или собакам, что воют и к стенам не идут. Выбирай, чему тебе удобнее верить.
Добрыня стиснул зубы. На этот раз не ответил.
Тогда заговорил воевода. Он сделал шаг вперёд. Голос у него был грубый, звучный, с привычной командной тяжестью.
— Слышали княгиню. Но я скажу и своё. Мне самому не по душе слушать пленника, который учит дружину, как дышать. Мне самому мерзко стоять с дубиной вместо меча. И всё же я стою. Потому что видел, как железо жгло руку. Видел труп девки. Видел, как люди шарахаются от пустого угла. Так что смеяться будете потом, если переживём ночь. А пока — слушать.
Это было сказано жёстко, и воины невольно подтянулись. Воевода всё ещё был их старшим, и одно то, что он признал мерзость нового порядка вслух, сработало лучше простого окрика. Но до принятия было ещё далеко. Недоверие не ушло. Оно висело над людьми, как копоть под навесом.
Лекарь, не прося слова, поднял перед собой руку.
— Кто не верит в страх, тот сейчас потрогает себя за горло, — сказал он. — У кого пульс частый, тот уже заметен сильнее. Хотите — смейтесь, но шея вас не обманет.
Некоторые действительно, то ли по привычке, то ли из внезапного любопытства, приложили пальцы к шее. Несколько человек тут же отняли руки, будто устыдились этого. Кто-то пробормотал:
— И чего?
— Того, — отозвался лекарь. — Что сердце у половины из вас скачет так, будто вы уже в бегу.
Это был не тот язык, к которому дружина привыкла, но он тоже действовал. Люди стали прислушиваться к себе не в мыслях, а телом: к сухости во рту, к ходу дыхания, к напряжению в животе и плечах.
Игнат из клети сказал громче:
— Проверка простая. Вдох. Не рвите. Медленнее. Ещё раз.
Сначала никто не послушался. Потом один. Потом ещё двое. Потом уже сам воевода, будто назло всем, втянул воздух медленно и так же медленно выдохнул через нос. Это заметили ближайшие. За ним стали делать другие. Неровно, со смешком у кого-то на губах, с неловкостью, с раздражением, но стали. Двор на несколько мгновений наполнился не словами, а дыханием.
И именно в эту паузу что-то сорвалось.
То ли тишина стала слишком явной. То ли кто-то слишком живо представил себе тёмный угол у стены. То ли предыдущая ночь, труп Людмилы, неправильное небо и отсутствие железа наконец навалились на одного из людей всей тяжестью сразу. Молодой воин в заднем ряду, до того почти незаметный, вдруг резко шагнул в сторону. Его дубина задела соседа по локтю. Тот огрызнулся, но юноша уже не слышал. Он дышал часто, ртом. Глаза у него бегали по стенам, по навесам, по земле, по лицам товарищей. Он то вытягивал шею, то втягивал голову в плечи, будто не мог решить, откуда ждать удара. Кто-то окликнул его по имени: