Страница 87 из 128
— Ясно, — ответили нестройно, но сразу многие.
— Ещё одно, — сказала она и помолчала. — С этого часа, если кто зовёт вас из тёмного хода по имени, сначала покажите свет и лицо. Потом подходите. Не наоборот.
Эта деталь ударила по людям сильнее всего. Один из слуг побледнел. Повар перекрестился уже открыто. Старший дружинник шумно выдохнул.
Игнат, стоя за деревянной решёткой, сказал тихо:
— Правильно.
Она перевела на него взгляд.
— Ты останешься жив до тех пор, пока твоя правда помогает мне держать дом. Учти это.
— Я и без тебя это учёл.
— Не умничай.
— Тогда не спрашивай, если не хочешь ответов.
На секунду между ними снова возникло то жёсткое трение, которое было ещё днём: она — княгиня, привыкшая приказывать; он — пленник, у которого осталось только слово, но этим словом он теперь действительно мог двигать людей. Старший дружинник уже напрягся, ожидая окрика, но Ольга не окрикнула. Она только сказала холодно:
— Уведут тебя обратно не во двор, а ближе к внутренним ходам. Мне ты нужен там, где тебя можно быстро услышать.
— И света возле клетки больше.
— Больше.
— И без железных прутьев.
— Без железных прутьев, — повторила она, и в этом повторе уже было признание не милости, а пользы.
Тело Людмилы накрыли плотным холстом. Когда ткань легла на лицо, фиолетовое свечение проступило сквозь волокна пятнами, как если бы под ней тлел испорченный жар. Один из слуг ойкнул и тут же прикусил губу. Игнат повернул голову на этот звук.
— Не наклоняйся низко, — сказал он.
Слуга отскочил.
— Я не наклонялся.
— Уже хорошо.
Ольга услышала и тут же добавила:
— Над телом не стоять. Сделали — отошли.
Приказы теперь сыпались быстрее, и исполнялись тоже быстрее. На нижних ходах появились новые светильни. С кладовых сняли полки и заколотили ими особо глубокие ниши. Бочки в коридорах перекатили так, чтобы за ними не оставалось тёмных карманов. На кухне переставили столы. У входа в винный погреб поставили трёх людей сразу, не двух. Один держал факел, второй — связку запасных, третий — длинный деревянный шест. Никто уже не спорил, что это смешное оружие. После того как увидели Людмилу, смешного не осталось ни в чём.
Игната вывели из временной клети и повели обратно не через двор, а по внутреннему переходу, где раньше держали запасы и редко ходили ночью. Теперь там тоже ставили свет. Он шёл не торопясь, потому что ремень на руках мешал, а двое впереди всё время оглядывались. На одном повороте из боковой двери выскочила девка с тазом и едва не налетела на него. Увидев пленника, она отшатнулась, но не с ненавистью, как раньше, а с тем новым тяжёлым страхом, в котором уже было уважение.
— Назад в комнату, — рявкнул на неё охранник.
— Я за водой.
— Не одна.
— Там никого.
— Так жди, пока будет кто-то.
Она кивнула и прижалась к стене, пропуская их, не сводя глаз с Игната.
Его поместили не в прежнюю дворовую клетку, а в маленькое помещение у внутреннего коридора, где раньше держали запасы сушёных трав и пустые корзины. Дверь там была дубовая, а вместо железной решётки сделали поспешную перегородку из жердей, укреплённых верёвкой и деревянными клиньями. Внутрь поставили лавку, ведро воды, один факел в глиняном держателе и ещё два запасных. За дверью оставили двоих стражников, обоих без железа, с луками и дубинами.
Ольга пришла туда сама через недолгое время. С нею были старший дружинник и ключник. Она не вошла внутрь, остановилась у порога и сказала без предисловия:
— Совет через четверть часа. Я скажу там то, что нужно. Ты скажешь мне сейчас, что я ещё не спросила.
Игнат сидел на лавке, опираясь локтями о колени. Он поднял голову.
— Дом большой.
— Это я знаю.
— Люди привыкли прятаться по углам, когда страшно. Теперь это смерть.
— Уже велено.
— Мало велено. Надо повторять, пока не озвереют от повторов.
— Повторят.
— И ещё. Кто плачет, мечется, бежит в темноту, того держать при людях. Не для жалости. Для всех.
— Почему?
— Такие первые выпадают из строя. А за ними остальные.
Ольга кивнула.
— Ещё.
— Мне нужен человек, который знает дом снизу доверху. Не боярин. Не стражник с дубиной. Человек, который носил тут воду, дрова, бочки, знает все глухие ходы, люки, старые ниши, где забывают крыс и детей.
Ключник сразу подал голос:
— Таких у меня двое.
— Оба сюда, — сказала Ольга.
— Сейчас.
— И уголь с доской, — добавил Игнат.
Старший дружинник нахмурился.
— Рисовать вздумал?
— Да.
— Это нам поможет?
— Если ты сам помнишь все слепые места, неси память вместо доски.
Старший дружинник хмыкнул, но возразить не смог.
Ольга уже собиралась уходить, но Игнат сказал вслед:
— И Варвару.
Она обернулась.
— Зачем?
— Ей передать правила. И не только ей. Тем, кто будет рядом с детьми и женщинами. Они хуже всего держат строй, когда страшно. А твари берут тех, кто отходит, садится один, гасит свет, чтобы не видеть.
— Ты говоришь так, будто они людей знают.
— Им не надо знать. Им довольно, что человек делает одно и то же.
Ольга смотрела на него секунду, потом сказала:
— Варвару приведут не сейчас. Сначала совет.
— Тогда пошли к ней человека с простыми словами. Не ходить одной. Не гасить свет. Не звать из-за двери, пока не увидела лицо. Спать вплотную, не по разным углам. Детей держать в середине комнаты. И чтобы возле окон, щелей и лестниц ночью никто не сидел.
— Передам, — сказала Ольга.
Она ушла. За ней ушли старший дружинник и ключник. В коридоре снова послышались шаги, голоса, команды, скрип деревянных подставок под факелы. Света в тереме стало больше, и вместе с тем всякий теперь видел, сколько в нём тени.
Через некоторое время ключник привёл двоих старых работников. Один был сторож складов, низкий, кривоногий, с седыми бровями, другой — водонос, сухой и молчаливый. Им дали уголь, гладкую доску и усадили перед Игнатом по разные стороны перегородки. Игнат начал спрашивать. Не о высоких горницах, не о парадных лестницах, а о таких местах, которые обычно не вспоминают на совете: где под полом пустота, где есть люк к старому колодцу, где в стене ниша за сундуком, где коридор сужается и свет теряется, где можно пройти одному боком. Он задавал вопрос за вопросом, коротко и точно. Старики сперва мялись, потом втянулись, начали спорить между собой, перебивать, вспоминать старые перестройки, закрытые двери, полузасыпанные ходы. Игнат чертил углём линии и кресты. Стражники за дверью слушали так напряжённо, будто от этого зависело, доживут ли они до утра. В сущности, так и было.
На совете имя Игната в ту ночь прозвучало уже не как брань и не как странность. Оно звучало как название нужной вещи. Ольга говорила коротко, без украшений. На нижние уровни никого по одному. Свет усилить. Старые проходы проверить. Детей и служанок сбить в общие комнаты. Труп Людмилы не хоронить до осмотра на заре. Всё это шло от неё, но все знали, откуда пришла первая связная речь о том, что именно их убивает.
А в нижних коридорах, несмотря на огонь, на людей, на команды и на непривычный порядок, страх не уменьшался. Он становился только твёрже и точнее. Теперь его уже не расплёскивали криком. Теперь каждый шорох слушали до конца. Каждую тень проверяли светом. Каждый оклик из-за угла встречали не ответом, а сначала пламенем.