Страница 67 из 128
Глава 17. Пробуждение идола
Варвара дождалась не глубокой ночи, а той неровной поры, когда в тереме уже перестают ходить с посудой, но ещё не гасят последние огни в переходах. В такое время особенно удобно исчезнуть: взрослые уже устали, а стража ещё не вошла в свою ночную строгость. Она стояла у узкого выхода в служебный коридор, не шевелясь, и слушала, как наверху где-то закрывают сундук, как в соседней горнице кто-то кашляет, как далеко, очень далеко, под полом, внизу, где звука быть не должно, лежит тяжёлая глухая тишина. Когда Святослав, запыхавшись, втиснулся в проход и едва не задел плечом стену, она даже не вздрогнула.
— Ты нарочно прячешься так, что тебя не видно, — сказал он шёпотом и сердито поправил ремешок на коротком детском поясе, к которому был пристёгнут деревянный ножик. — Я тебя третий раз ищу.
— Я не прячусь. Я жду.
— Это одно и то же.
— Нет. Если бы я пряталась, ты бы меня не нашёл.
Он хотел ответить сразу, но задержался, потому что ему не понравился её голос. Она говорила не как девочка, которая зовёт играть, и не как та, что боится. Она говорила так, как говорят, когда уже решили, куда пойдут, и теперь только проверяют, хватит ли у другого смелости не отстать. Святослав понял это не умом, а по-своему, по детскому раздражению: ему вдруг захотелось заговорить громче, насмешливее, чтобы опять взять верх.
— Ну и куда ты меня тащишь, если не секрет? Опять в кладовую, где ты тёрла пальцем по пыли и шептала про знаки? Там нет ничего, кроме старых чашек и той дряни в шкатулке.
— Не в кладовую.
— Тогда куда?
— Вниз.
Он прищурился. В коридоре горела одна маленькая лампа, и свет от неё сюда почти не доходил. Оттого глаза у него казались темнее и злее, чем были на самом деле.
— Под лестницы, что ли?
— Дальше.
— Туда? — Он уже не шептал. Потом сам спохватился, обернулся, глянул назад и сбавил голос. — Ты с ума сошла. Там ходить нельзя.
— Нам и в сокровищницу было нельзя.
— Это другое.
— Почему другое?
— Потому что тогда мы знали, куда лезем.
— А сейчас не знаем. Потому и надо идти.
Он усмехнулся, но усмешка вышла неуверенной. Он привык быть впереди, когда надо толкнуть дверь, перелезть через ящик, отнять у кого-нибудь палку и объявить её копьём. Здесь же она не просила, не спорила, не смотрела на него снизу вверх. Она просто ждала его решения и стояла, не мигая. От этого он чувствовал себя не княжичем, а мальчиком, которого проверяют.
— Ты опять станешь говорить, что видела там такие же знаки, как тогда.
— Я не стану говорить. Я покажу.
— Что покажешь?
— Что они не просто светятся. Они на что-то отвечают.
— На что?
Варвара помедлила. Она не опустила глаз, но и не придвинулась, как делала обычно, когда боялась, что её перебьют.
— На живое.
Святослав фыркнул слишком поспешно.
— На мышей, что ли?
— Не знаю.
— На людей?
— Не знаю.
— Тогда зачем идти?
— Потому что в той шкатулке тоже лежала засохшая тряпка, и на ней были пятна. Бурые. Старые. И на камне внизу — такие же.
Он передёрнул плечом, будто от сырости, хотя здесь, у стены, ещё держалось печное тепло.
— Ты это выдумала.
— Нет.
— Откуда ты знаешь, что это одно и то же?
— Я не знаю. Я видела.
Он сжал губы. Ему хотелось сказать, что это глупости, что взрослые смеются не просто так, что нельзя каждый бурый след называть кровью, но уже в следующую секунду ему стало стыдно именно за то, что он скажет это как взрослый. Он почти с ненавистью толкнул Варвару плечом, не сильно, только для виду, и выдохнул:
— Ладно. Только если нас поймают, ты первая будешь говорить.
— Хорошо.
— И не смотри потом на меня.
— Я и не собираюсь.
Он вынул из железного кольца на стене короткий дорожный факел, заранее припрятанный им же днём, и стал возиться с кресалом. С первого раза не вышло. Со второго серая искра только отскочила на камень. Он выругался вполголоса, слишком грубо для своих восьми лет, с ожесточением тёр полоску металла ещё раз, и тогда фитиль занялся. Огонь вышел кривой, неровный, сразу зашипел и стал гореть не вверх, а косо, прижимаясь к древку, как будто снизу тянуло. Святослав посмотрел на это с недовольством, потряс факел и, не добившись ничего, мотнул головой.
— Пошли.
Они двинулись не через главный спуск, где ночью оставляли сторожа, а через боковой проход за хлебной кладовой. Там камень был старее, уже не гладкий, а с впадинами, обтёсанными, видно, ещё при прежних людях, и лестница уходила вниз резко, узко, так что приходилось ставить ногу боком. Святослав шёл впереди и сначала старался топать увереннее, будто ведёт не девочку, а дружину. Но через несколько поворотов и он стал идти тише. Подошвы шуршали по мокрому песку. На ступенях местами лежала слизкая плесень. От стен тянуло водой, землёй и чем-то железным, старым, едва различимым, но упрямым, будто тут когда-то пролили кровь, а камень так её и не отдал.
— Ты вообще сюда раньше спускалась? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
— Одна?
— Нет.
— А с кем?
— С тобой. До того места, где ты испугался и побежал назад.
Он сразу остановился и полуобернулся, подняв факел так резко, что огонь дёрнулся и осыпал его руку искрами.
— Я не испугался.
— Побежал назад.
— Потому что ты наступила на кость.
— Я не наступала.
— Всё равно. Там внизу воняет.
— Здесь тоже.
Он хотел ответить, но смолчал, потому что сейчас и правда воняло сильнее. Воздух стал тяжёлым. Не душным, а именно тяжёлым, как бывает в погребе, который долго не открывали. Факел коптил. Дым не поднимался ровно, а стлался короткими рваными полосами. С каждой ступенью тишина делалась плотнее. Сверху ещё можно было разобрать далёкий скрип двери, чей-то шаг, звон посуды. Здесь звуки верхнего мира исчезли. Осталось только их дыхание, осторожное трение подошв о камень и слабый мокрый треск огня.
Они дошли до площадки, где лестница раздваивалась. Вправо шёл старый винный подвал, запертый решёткой, влево — низкий сводчатый ход, который когда-то, видно, был засыпан, а потом кое-как расчищен. Варвара, не спрашивая, повернула влево. Святослав раздражённо щёлкнул языком, но пошёл следом.
— Ты бы хоть подождала, — пробормотал он. — У тебя же факела нет.
— У тебя есть.
— А если я уйду?
— Тогда пойдёшь один.
Он снова хотел съязвить, но на этот раз не смог. Ход сразу сузился. Пришлось пригнуть голову. С потолка свисали длинные мокрые нити плесени, иногда касаясь щеки. Камни под ногами стали не такими, как наверху: чёрные, с блеском, как будто их долго тёрли руками или водой. На одном из поворотов Святослав внезапно остановился сам и поднял факел выше.
В темноте впереди что-то слабо светилось.
Это не был огонь. Свет не дрожал и не грел. Он лежал на стене узкими линиями, тонкими углами, точками, такими бледными, что сначала их можно было принять за обман зрения после факела. Но они не исчезли. Чем ближе дети подходили, тем яснее становилось: символы идут по камню цепочкой, кое-где прерываются, потом начинаются снова, и от них исходит не свет в обычном смысле, а какая-то холодная отчётливость. Глаз цеплялся за них против воли.