Страница 61 из 128
— Потому что не так.
Она не объяснила, а он и не стал требовать объяснений. С некоторыми вещами человек спорит, пока у него хватает привычной почвы под ногами. Как только почва уходит, он начинает хвататься хотя бы за чужую уверенность.
У самого выхода из подвального коридора Святослав остановил Варвару, пропустив старика вперёд.
— Что теперь делать?
— Передать ему.
— Как?
— На подносе.
— Сегодня?
— Сегодня.
— И что сказать?
Она показала пальцем в воздухе три короткие черты, потом круг, потом перечеркнула его ладонью.
— Три вещи. Один свет. Мы их сдвинули. Стало хуже.
— Это много для подноса.
— Значит, через хлеб и кость.
— И рисунок.
— И рисунок.
Он кивнул. Потом спросил уже тише:
— Ты ошиблась.
Это не было упрёком. Это было признанием того, что он и сам уже понял, но хотел услышать не от себя.
— Да, — сказала Варвара.
— Сильно?
— Да.
Он потёр подбородок о плечо, как делал всегда, когда думал и злился одновременно.
— Тогда надо быстрее.
— Да.
Старик тем временем уже добрался до верхней двери и, не оглядываясь, проговорил:
— Я сегодня туда не спущусь. Хоть режьте. Хоть сама княгиня приди, я скажу, что спина. И она у меня и правда спина. И ноги тоже правда. Всё у меня правда болит.
— Не спускайся, — сказала Варвара.
— Очень милостиво.
— Только ключ никому не давай.
— Я ж сказал.
— И вещи обратно не носи.
— Ты будто думаешь, я безумен.
Святослав ответил ему сразу:
— Нет. Безумен был бы тот, кто после такого туда полезет.
Старик посмотрел на него своим мутным, боковым взглядом и вдруг сказал совсем иначе, без ворчания:
— Ты тоже видел, что тень шла не по лампе.
— Видел.
— Тогда не забудь.
— Не забуду.
Эти два коротких ответа связали их страннее любой клятвы. Слеповатый хранитель, мальчик-княжич и семилетняя девочка вышли из подвала с одной и той же тяжестью на плечах, хотя понимали её каждый по-своему.
К ночи терем начал вести себя так, как живой дом вести себя не должен. Сначала у поварни одна за другой погасли две лампы. Их зажгли снова, фитили были сухие, масло полное, но через четверть часа одна потухла опять. Потом собаки во дворе, которые обычно лаяли на людей, телеги и чужих псов, завыли на пустой проход между житницей и стеной. Вой шёл неровный, захлёбывающийся, и от него кухонные девки крестились, а один старый сторож пошёл смотреть с палкой, но никого не нашёл. Ещё позднее в женской половине кто-то сказал, будто слышал шаги в галерее над детской, хотя там в ту пору никто не ходил.
Варвара в эту ночь не раздевалась сразу. Бересту, спрятанную в ящике, она вынула и долго сидела над ней на лавке. Святослав стоял у окна и, хотя за окном была почти одна чернота, всё время посматривал туда, будто ждал, что враг, если он невидим, всё равно хоть чем-нибудь себя выдаст.
— Ты рисуй, — сказал он.
— Я рисую.
— Только не как в прошлый раз.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. В прошлый раз ты тоже думала, что знаешь.
Она подняла на него глаза. Сказано было грубо, но по делу. И потому обижаться тут было не на что.
— Тогда молчи и смотри.
— Я и смотрю.
Она вывела на бересте три знака, потом угол, потом короткую метку, означавшую у них смещение. Рука у неё была твёрдая, но движение чуть быстрее обычного. Святослав подошёл ближе.
— Это он поймёт.
— Должен.
— А если не поймёт?
— Тогда я ещё раз.
Он упёрся ладонями в подоконник.
— Не люблю, когда не сразу.
— Я тоже.
За окном опять завыла собака. Теперь уже не одна. Ей ответила другая, дальше, у ворот. Потом обе смолкли разом. В комнате стало тихо. Слишком тихо для дома, где спят десятки людей.
Святослав повернул голову к двери.
— Слышала?
— Да.
— Там никого нет.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что, если бы был кто-то, пол бы скрипнул.
Он некоторое время слушал. Пол и в самом деле не скрипел. Но ощущение чужого присутствия от этого не уходило. Оно стояло не в коридоре и не за дверью, а как будто в самом доме, просочившись в балки, в стены, в тёмные углы под лавками.
— Завтра отнесём, — сказал он.
— Сегодня, если получится.
— Сегодня нянька нас не пустит.
— Значит, ночью.
— Ночью ты никуда не пойдёшь одна.
— Я и не собиралась одна.
Он повернулся к ней, и в этом взгляде уже было то упрямое обещание защиты, которое раньше у него рождалось в драке, а теперь всё чаще возникало в тишине.
— Я пойду.
— Да.
— Даже если ты скажешь нет.
— Я не скажу нет.
На этом разговор оборвался. Не потому, что нечего было говорить, а потому, что всё главное уже было сказано, а лишние слова только дрожали бы на месте.
В глубине терема ещё одна лампа погасла без ветра.
И в сокровищнице, за тяжёлой запертой дверью, зеркало, прислонённое к свёрнутому ковру, отразило пустую тьму с заметным опозданием.