Страница 45 из 128
Они выскочили наружу, захлопнули дверцу, придвинули шкаф и только тогда оба прислонились к нему спинами. Святослав согнулся, уперев руки в колени. Варвара стояла прямо, но дышала резко, через нос. Лампа в её руке чадила: стекло треснуло, по нему шла косая тёмная линия.
— Никому не говори, — сказала она.
— Как будто я сам побегу хвастаться.
— Никому.
— Я понял.
— Даже матери.
Он поднял голову.
— Матери особенно не скажу.
В этих словах было и упрямство, и обычная детская обида, но ещё и нечто новое: признание общей тайны, которая уже выше мелкого соперничества. Он хотел добавить что-нибудь княжеское, резкое, но вместо этого лишь вытер нос рукавом и спросил:
— Береста цела?
Варвара разжала пальцы. Береста была смята по краям, испачкана сажей, но рисунок уцелел.
— Цела.
В детскую они вернулись разными путями. Святослав пошёл через коридор, распрямив спину и делая вид, что его посылали по делу. Варвара снова пролезла через чулан. Уже в комнате они не заговорили. Мальчик-служка спал по-прежнему, нянька храпела за перегородкой. Лампу они поставили на пол у печи, прикрыли тряпицей, чтобы не было видно трещины, и только тогда Варвара развернула бересту на лавке. При ночном свете линии на ней были обычные: уголь, торопливый, но точный. Никакого свечения не было.
— Может, ты не всё нарисовала, — шепнул Святослав.
— Может.
— И что тогда?
— Тогда спустимся ещё.
— Нет.
— Да.
— Я не пойду.
— Пойдёшь.
— Не пойду.
— Пойдёшь, потому что одна я шкаф не сдвину.
Он хотел оскорбиться, но вместо этого усмехнулся слабо и сел на пол. Садился он всегда шумно, бухаясь всем телом, а теперь опустился осторожно, будто боялся растрясти комнату. Он смотрел на бересту и уже не напоминал мальчика, который час назад лез через сундук с важностью заговорщика. В лице его появилась усталость, а под нею — то серьёзное внимание, которое приходит к детям внезапно и не делает их взрослыми, а только на короткое время отнимает у них лёгкость.
— Это и правда похоже на ход, — сказал он после долгого молчания. — Вот тут круг. Вот тут как будто стены. А здесь что?
— Не знаю.
— А это?
— Тоже не знаю.
— Очень хорошо. Нашли карту, а читать не умеем.
— Часть умеем.
— И что с этой частью делать?
Она свернула бересту в трубку, потом снова развернула, будто проверяя, не исчезло ли нарисованное. Ничего не исчезло.
— Передать надо.
— Кому? Ему?
— Да.
— Как? Через корку хлеба это не уйдёт.
— Не уйдёт.
— На нитке тоже не выйдет.
— Не выйдет.
Он стукнул пальцем по лавке.
— Значит, сидим с картой и молчим.
— Пока.
— Пока что?
— Пока не найдём ход для передачи.
— Вот я и говорю: сидим.
Он хотел говорить грубо, как прежде, но получалось уже иначе. Он не давил. Он ворчал от бессилия. Варвара свернула бересту аккуратнее, перевязала ниткой с узлами и поднялась. Из-под лавки она вытянула деревянный ящичек с треснувшей крышкой. В ящичке лежали обломок зеркала, медная пуговица, высохший василёк, маленький ножичек без рукояти и странная трубка с холодными металлическими концами — стетоскоп, который взрослые принимали за диковинную игрушку и потому не отобрали. Она отодвинула всё это, положила бересту на самое дно и прикрыла сверху полотняным лоскутом.
— Здесь никто не найдёт, — сказал Святослав.
— Если не будут искать.
— А если будут?
— Тогда всё равно найдут.
Это была правда, сказанная без утешения. Он кивнул. Взгляд его снова упал на ящичек, на металлическую трубку.
— Это тоже его?
— Да.
— И карта теперь тоже его?
— Нет. Наша.
Он поднял на неё глаза. В другом случае он, может быть, спорил бы с этим словом, потому что не любил делить то, что казалось важным. Но сейчас лишь коротко кивнул, и это согласие было серьёзнее шумной клятвы.
За ставнями тем временем начинало светлеть. Ночь в старых домах отступает не сразу. Сначала сереет щель у окна, потом из темноты отделяется край стола, потом видно, где висит кафтан, потом уже проступают лица. Когда серый утренний свет добрался до лавки, Варвара снова открыла ящичек и вынула бересту. Они оба смотрели молча.
Фиолетового свечения на ней не было.
Угольные линии лежали глухо, сухо, чуть смазанные на одном краю. Круг, пересечения, ходы, метки у стен — всё оставалось, но выглядело уже не как нечто дышащее, а как детский урок, странно аккуратный для маленькой руки. От этого не стало легче. Напротив. Ночная находка перестала казаться видением и стала вещью. А вещь требует дела.
Святослав первым протянул руку, но не к самой бересте, а к столу, и кончик его пальца остановился над рисунком, не касаясь.
— Если здесь ход наружу, — сказал он, — то по нему можно вывести.
— Кого?
— Кого надо.
— И по нему могут войти.
Он убрал руку. В лице его мелькнуло то, что у взрослых называется расчётом, а у детей ещё не имеет имени.
— Значит, это не просто лаз.
— Нет.
— Значит, терем стоит не только на подвалах.
— Да.
— А на чём ещё?
Варвара не ответила. Она смотрела на рисунок, на круг, на сходящиеся линии. Ответа, который можно было бы сказать честно, у неё не было. Но отсутствие ответа не было пустотой. Оно было тяжестью, вполне осязаемой, такой же, как тяжесть лампы в руке или мокрого камня в подземелье.
За перегородкой зашевелилась нянька. В коридоре кто-то понёс вёдра. Дом просыпался, и этот обычный утренний шум вдруг показался почти неприличным рядом с тем, что лежало у них на столе.
— Прячь, — сказал Святослав.
Она снова свернула бересту и убрала в ящичек рядом со стетоскопом. Крышка встала на место с сухим щелчком. Оба невольно посмотрели на этот щелчок, как будто запирали не бересту с угольными линиями, а что-то гораздо более тяжёлое.
— Сегодня не полезем, — сказал Святослав.
— Нет.
— И завтра не полезем.
— Может быть.
— Вот всегда ты так.
— Как?
— Не говоришь прямо.
— Прямо я сказала внизу. Ты тогда спорил.
Он уже хотел ответить резко, но не стал. Вместо этого поднял с пола оброненную ночью тряпицу с углём, сложил её и сунул в карман.
— Если опять пойдём, лампу понесу я.
— Хорошо.
— И меч возьму настоящий.
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что он звенит.
Он поразмыслил и неожиданно согласился.
— Тогда нож.
— Нож тоже.
— Палку.
— Палку можно.
Это был почти прежний их разговор — детский, упрямый, смешной в другое время. Но теперь даже в нём жила новая осторожность. И когда за дверью уже послышались шаги няньки и оба разошлись по своим местам, изображая утреннюю сонливость, между ними осталось нечто крепче обычной дружбы и тяжелее игры. Они спустились туда вдвоём, увидели одно и то же, вынесли одно и то же, и от этого вся их прежняя тайная беготня, все хлебные корки, узелки, щепки и лазанье по чуланам перестали быть детской затеей.