Страница 31 из 128
— Жив?
— Жив.
— А что там было?
— Ты у княгини сам спроси.
Короткое молчание.
— Говорят, она кричала.
— Кто говорит?
— Да так.
— Так и язык вырвут. Стой тише.
Шаги удалились.
Игнат опустил кружку обратно в солому и закрыл глаза. Дышал он всё так же тяжело, но уже ровнее. Ничего не говорил. Только однажды подбородок у него дрогнул, будто от холода, хотя ночь была не морозная.
В опочивальне Ольга не ложилась.
Служанки вернулись и застали её там же, где оставили, — у стола. Только теперь она сидела, а не стояла. Одна свеча догорела почти до основания, и её сменили молча. Полотенце, брошенное ею раньше, лежало на полу, вода всё ещё была разлита по столешнице, а зеркало так и стояло в стороне — тёмное, косое, ненужное.
— Отвели, — сказала старшая служанка.
Ольга кивнула.
— Оставили одного?
— Да, княгиня.
— Кто видел?
— Стража у лестницы. У клети двое. Больше никого.
— Значит, к утру уже полтерема будет знать.
Старшая служанка промолчала.
Ольга подняла руки и стала рассматривать их при свече. Не торопясь. Повернула ладонями вверх, вниз. На пальцах не было ничего нового, кроме лёгкого покраснения у суставов. Но смотрела она так, будто ожидала увидеть там след, который нельзя смыть.
— Воды, — сказала она.
Служанка принесла таз. Ольга опустила руки, подержала в воде, вынула, не вытерев. Капли стекали по запястьям под рукава.
— Ещё.
Воду сменили. Она снова вымыла руки. Потом ещё раз. На третьей воде старшая служанка подняла глаза и тут же опустила.
— Хватит, — сказала Ольга.
Но и в этот раз руки не вытерла.
— Зеркало убрать? — спросила младшая.
Ольга резко повернула к ней голову.
— Кто велел тебе говорить?
Та побледнела.
— Никто, княгиня. Прости.
Ольга долго смотрела на неё, потом отвела глаза.
— Оставьте.
Служанки не двинулись.
— Обе. Вон.
Когда дверь закрылась, в комнате остались только свечи, зеркало, разлитая вода и она сама.
Ольга встала, прошла к окну, потрогала ставню, не открывая. Вернулась назад. Села на край ложа, потом снова поднялась. Подошла к зеркалу и остановилась перед ним. В полированном металле её лицо распалось на тёмные пятна света и тени. Глаза казались глубже, рот — жёстче, чем в действительности, а виски — старше. Она смотрела несколько секунд, потом повернула зеркало чуть в сторону, чтобы не видеть себя прямо.
Из коридора донёсся тихий шорох. Кто-то, видно, проходил мимо и замедлил шаг. Потом пошёл дальше.
Ольга сжала кисти до побелевших суставов и вдруг резко провела ладонью по столу, сметая полотенце на пол. Серебряный нож звякнул о край, но не упал. Она замерла, опершись обеими руками о столешницу.
Лицо у неё оставалось сухим. Ни слёз, ни всхлипа. Только дыхание стало громче.
Потом она выпрямилась и произнесла в пустую комнату, будто споря с кем-то невидимым:
— Не жалеет он. Не жалеет.
Никто не возразил.
Она стояла так ещё долго, до тех пор пока воск не начал садиться на подсвечниках толстыми белыми наростами. Спать она не легла. Иногда подходила к двери, будто собиралась что-то приказать, но возвращалась. Один раз взяла чашу с отваром, отпила и тут же отставила. Один раз опять посмотрела на руки. И каждый раз, когда взгляд её случайно цеплялся за зеркало, она отворачивалась прежде, чем увидеть отражение целиком.
А в клети, под сырой деревянной стенкой, Игнат лежал на боку и тоже не спал. Кружка стояла у самого локтя. За ночь он ещё дважды пил воду, каждый раз понемногу. На рассвете, когда небо едва посветлело и в щели полез сырой серый свет, возле клети снова остановились шаги. Кто-то заглянул, постоял и ушёл, не окликнув. Потом ещё один. Потом двое.
Шёпот начал расти сам собой, как растёт любой шёпот в тесном дворе, где все всё видят и ничего не знают толком.
— Это его ночью водили.
— Сам видел?
— Видел, как назад вели.
— И что?
— Ничего.
— Ничего не бывает.
— А ты поди спроси.
— Дурак.
Солома под Игнатом тихо шуршала, когда он менял положение. Боль от каждого движения никуда не делась, но теперь в этой боли уже был порядок: спина, рёбра, запястья, шея, колено. Всё лежало по своим местам, не смешиваясь. Он медленно перевернулся на спину, уставился в доски потолка. Свет в щелях становился яснее.
Во дворе кто-то сказал вполголоса:
— Теперь его просто так не тронут.
Другой ответил:
— Это почему ещё?
— Потому.
И в этом грубом, пустом «потому» было больше правды, чем в длинных объяснениях.
День только начинался. Терем просыпался осторожно — с привычным скрипом, кашлем, шагами, руганью у колодца, лязгом в поварне. Но в этом обычном утреннем шуме уже сидело новое, ещё безымянное напряжение. Оно прошло по двору, по лестницам, по сторожам, по слугам, по тем, кто ничего не видел и потому особенно хотел знать.
Игнат лежал молча.
Ольга в это же время всё ещё не спала. Свечи у неё догорали. На руках кожа уже стянулась после трёх умываний, а она всё равно иногда подносила пальцы к лицу, будто проверяла, не осталось ли на них чего-то чужого.
И ни он, ни она не получили этой ночью того, за чем шли в неё — каждый по-своему.