Да будет тьма над Русью

Теперь на рукояти лежали три руки. Снизу — ободранная, тяжёлая, с тёмными ссадинами рука бывшего узника. На ней — узкая рука мальчика-наследника, который за одну ночь перестал смотреть на кровь как на чужую. Сверху — сухая, сильная ладонь княгини, привыкшей брать и не выпускать. На коже, на дереве рукояти, в складках пальцев темнели подсохшие следы чужой крови. Никакого пира, никакого возгласа, никакой молитвы. Только этот живой, тяжёлый узел посреди двора, среди тел и тёмной, уже схватывающейся земли.

Толпа молчала. И именно это молчание было самым сильным. Люди видели всё своими глазами. Княгиня не швыряла приказ издалека. Она касалась одного меча с бывшим рабом. Княжич не прятался за спинами. Сам положил руку туда, где решалась новая власть. Несколько вчерашних рабов у стены стояли с таким видом, будто ещё не верили увиденному, но уже боялись моргнуть, чтобы это не исчезло. Один старый дружинник с перевязанной головой и запёкшейся кровью на щеке медленно выпрямился и перестал опираться на копьё. Ему никто ничего не велел. Он просто выпрямился.

Ольга первой убрала руку. Не резко, не будто отдёрнула, а ровно. Святослав снял ладонь следом, на полвдоха позже. Игнат остался держать меч один. Варвара, всё это время стоявшая у его бедра, протянула руку и дотронулась до ножен, будто проверяла, настоящее ли это всё. Игнат коротко глянул на неё, потом снова на Ольгу.

— Тогда слушай мой первый спрос, — сказал он.

— Говори, — ответила она.

— Девочку не уводить от меня без моего слова.

— Ей выделят место рядом с теремом, под моей стражей.

— Я сказал: не уводить.

Ольга выдержала паузу. Она видела, что весь двор слушает не только слова, но и то, кто уступит первым.

— Хорошо, — произнесла она. — Пока идёт подготовка к ночи, она остаётся при тебе. На ночь будет там, где ты укажешь, если это не дыра в стене и не крыша конюшни.

Игнат чуть повёл плечом.

— Уже лучше.

Святослав скользнул взглядом с одного на другую. Ничего не сказал, но было видно: следит за каждым словом так, как учатся следить за ударом меча.

Ольга заговорила снова, теперь громче, для всех:

— Слушайте все. С этого часа Игнат говорит о стенах, караулах, огне, железе и ночной обороне с моего слова. Его приказ в этом деле есть мой приказ. Кто ослушается, будет отвечать передо мной. Кто попытается назвать его рабом и тем отменить его власть, будет бит плетьми, если останется жив после заката. Кто тронет девочку — умрёт на месте.

Последняя фраза прозвучала так просто, что несколько человек в толпе невольно отвели глаза. Не от сомнения, а от того, что поверили сразу. Варвара, не поняв всего смысла, но уловив твёрдость тона, прижалась к Игнату плотнее. Один из молодых стражей у клетки опустился на одно колено. За ним другой. Потом третий. Это было не строевое движение и не выученный поклон. Они просто сделали так, как подсказали страх и новая ясность положения. Двор увидел это — и стал ещё тише.

Игнат посмотрел на коленопреклонённых без всякого удовольствия. Он не любил медленных жестов в такую минуту. Шагнул на пол-локтя в сторону, чтобы видеть больше двора, и коротко бросил:

— Поднимитесь. Пол у нас занят мёртвыми.

Люди поднялись поспешно, даже с некоторым стыдом, будто им указали на ненужную красивость там, где на неё нет времени. Святослав быстро перевёл взгляд на Игната, и что-то вроде сухого, почти взрослого понимания прошло по его лицу.

Ольга отступила на шаг, потом ещё на один. Не назад от страха, а в сторону, освобождая ему середину двора. Это движение увидели все. Оно было важнее длинных речей. Теперь не она стояла в центре. В центре стоял он — с дочерью у ноги, с мечом в руке, среди павших и свидетелей.

Игнат медленно повернулся к выжившим. Взгляд у него стал другим. В нём больше не было той сосредоточенной ярости, с которой он смотрел из клетки на княгиню. Теперь он смотрел по двору так, как человек смотрит на дело: на стены, на ворота, на крыши, на проломы, на тех, кто ещё способен стоять, и на тех, кого уже не поднять. Он увидел телеги у сарая, груду разбитых щитов, две полные бочки воды, оставленные ещё ночью, лестницу у южной стены, обломки копий, три неубранных трупа у прохода, узкий навес, под которым можно уложить раненых, и северный угол, где частокол почернел и разошёлся.

Он поднял меч и указал им не в небо, а в землю, к воротам.

— Ты. С перевязанной щекой. Сколько живых на ногах?

Дружинник, к которому он обратился, сперва моргнул, потом быстро шагнул вперёд.

— Двенадцать дружинников. Семеро дворовых мужиков. Ещё трое пацанов бегают.

— Луки?

— Четыре. Один хороший.

— Стрелы?

— Мало.

— Мало — это сколько?

— Два колчана целых. И по горсти кто у себя держал.

— Уже лучше, чем ничего.

Игнат повернул голову влево.

— Кто из вас умеет копать быстро и не падать каждые пять шагов?

Из толпы сразу вышли пятеро. Двое были вчерашними рабами, один конюх, один седой работник из кузни, один молодой дружинник. Все смотрели настороженно, но вышли без промедления.

— К северной стене, — сказал Игнат. — Ройте не яму, а зубы. Неглубоко. В два ряда. Всё, что острое, туда же: колья, сломанные копья, жерди. Землю ссыпать внутрь двора, не наружу.

Он указал мечом на двух женщин у навеса.

— Вы обе. Раненых пока не трогать, пока не разберём, кто доживёт до заката, а кто нет. Сначала воду кипятить. Потом тряпьё рвать. Если кто орёт, значит, ещё не умер. На крик и идите.

Одна из женщин кивнула сразу. Вторая перекрестилась и тоже побежала, подхватывая подол.

— Ты, старик, — бросил Игнат седому кладовщику, который стоял с деревянным черпаком в руке, сам не зная, зачем до сих пор его держит. — Где масло, смола, пакля?

— В нижнем складе, под сенями. Если не растащили.

— Не «если». Проверь. Найди двух сильных и тащи сюда.

Старик кивнул быстро, почти с обидой, будто его зря заподозрили в медлительности.

Святослав, всё это время молча державшийся рядом, шагнул ближе.

— Что мне делать?

Игнат посмотрел на него сверху вниз недолго.

— Бегать умеешь?

— Умею.

— Врать людям, чтобы шевелились, умеешь?

Святослав на секунду растерялся, потом ответил неожиданно прямо:

— Если надо, научусь.

— Уже надо. Иди вдоль двора. Смотри, кто стоит столбом. Гони к работе. Но зря не орёшь. Каждому даёшь одно дело. Одно. И возвращаешься ко мне через четверть часа.

Ольга чуть сдвинула бровь, слушая тон, которым взрослый мужчина распоряжался её сыном. Святослав же не обиделся. Напротив, лицо у него подтянулось, и он кивнул резко, почти по-военному.

— Понял.

Он повернулся и побежал — сначала к навесу, потом к воротам, уже на ходу подхватывая за плечо какого-то застывшего мальчишку и толкая его к бочкам. Игнат проследил взглядом, убедился, что тот действительно пошёл не играть в команду, а делать, и перевёл глаза дальше.

Ольга стояла немного в стороне. Лицо её оставалось таким же сдержанным, но теперь она не перебивала. Только слушала и смотрела. На губах не было ни одобрения, ни сомнения. Она отдала и теперь проверяла, что выросло из этого решения в первую же минуту.

Игнат ткнул мечом в груду оружия у стены.

— Всё, что осталось от ночных тварей, собрать. Кости, зубы, шипы — если кто нашёл. Руками не брать. Только крюком или лопатой. Отдельно от железа.