Страница 121 из 128
— Тогда семеро. Трое с луками?
— Двое. У третьего руку разодрало.
Игнат кивнул.
— Ты, старик у стены. Воду носить можешь?
Старик распрямился.
— Могу. Ещё как могу. Я не помер.
— Будешь таскать не питьевую, а для заливки. Большие бочки сюда, к клетке и к северной стене.
Воевода раздражённо дёрнул плечом.
— Он уже распоряжается.
Ольга не обернулась к нему.
— Да.
Игнат повернул голову к женщине в разорванном ошейнике.
— Ты. Ребёнка передай кому-нибудь и иди к терему. Собери тряпьё, верёвки, всё, что горит не сразу и дымит густо. Быстро.
Женщина прижала ребёнка крепче.
— А если мне опять…
— Никто тебя не тронет, — перебила Ольга, и женщина, будто только этого и ждала, быстро закивала.
Святослав неожиданно шагнул ещё ближе к Игнату. Голос у него был теперь собраннее, чем прежде.
— Я тоже останусь здесь.
Ольга повернула к нему голову.
— Нет.
— Да. Я видел стены. Я видел, где их проломили. Я не уйду обратно в тёплую горницу, будто я слепой.
— Ты княжич.
— Поэтому и останусь.
Он сказал это уже твёрдо. Воевода будто ожил на знакомом поле.
— Вот этого не будет. Наследник не ходит по двору под начало вчерашнего раба.
Святослав вспыхнул.
— А под чьё? Под твоё? Ты вчера сам…
Он замолчал, потому что горло перехватило. Игнат не стал на него смотреть, будто не принуждая договорить и не выставляя мальчика на позор. Воевода сделал шаг к княжичу.
— Договаривай.
— Хватит, — сказала Ольга.
Она взглянула на сына, и на этот раз он всё-таки опустил глаза, но остался на месте.
Игнат заговорил спокойно:
— Пусть остаётся. Под ногами не путается — пригодится. Видит он много. Это полезно.
Воевода презрительно фыркнул.
— Щенок тебе не подручный.
— А я и не звал в подручные. Я сказал — пригодится.
Ольга коротко подумала, глядя на сына. Потом кивнула.
— Останешься. Но исполнять будешь то, что скажут. Без споров.
Святослав выпрямился.
— Буду.
Воевода отвёл лицо, будто у него во рту стало горько.
Варвара всё это время не выпускала отцову рубаху. Теперь подняла к нему лицо, ещё мокрое от слёз, и спросила тихо, но так, что в наступившей тишине слышали многие:
— Тятя, нас опять закроют?
Игнат опустил голову к ней.
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Она посмотрела на меч, потом на клетку с распахнутой дверью, потом на княгиню. И, не понимая до конца, прижалась к отцу крепче, будто проверяла правду не словами, а телом.
Ольга развернулась к начальнику стражи.
— Ты слышал, что он велел. Выполнять. И тела убрать с прохода. Только не в дальний ров. Отдельно. Всех. Я потом посмотрю.
— Да, государыня.
— И людей не делить сейчас на дружину и дворню. Делить по тому, кто стоит и кто может нести.
Эти слова вызвали во дворе новый шорох, уже более явный. Воевода медленно закрыл глаза на одно короткое мгновение, будто проглатывал что-то острое.
Игнат перенёс меч в левую руку, правой придержал Варвару за плечи и вдруг сказал, не глядя на Ольгу:
— Это только начало. Дальше будет хуже.
— Знаю, — ответила она.
— Тогда не мешай, когда станет неприятно.
— Не мешай и ты, когда станет тяжело.
Он повернул к ней лицо. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга почти вплотную, уже не как хозяйка и пленник, а как двое людей, которых ночь прижала к одной стене и не оставила выбора.
— Ладно, — сказал Игнат.
— Ладно, — ответила Ольга.
Воевода смотрел на них с таким видом, словно у него на глазах сломали вещь, служившую ему всю жизнь, и велели считать это ремонтом. Он медленно убрал руку с меча. Не демонстративно, не красиво. Просто убрал, потому что понял: прежним движением уже ничего не вернуть.
Двор ожил не сразу, но ожил. Кто-то потащил бочку. Кто-то поднял крюк. Двое понесли носилки. Одна из женщин подхватила у соседки ребёнка и крикнула кому-то за спину, чтобы несли тряпьё. Молодой дружинник с перевязанной щекой подбежал к Игнату за распоряжением и сам, видно, удивился тому, что бежит. Святослав остался рядом, молча ожидая слов. Варвара не отходила ни на шаг.
А клетка стояла открытая. Дверь её была распахнута настежь, и ветер слегка покачивал её на скрипучей петле. Никто уже не смотрел на неё как на законное место для человека внутри. Теперь это были просто дерево и железо.
Игнат сделал ещё один шаг по двору, уже увереннее. Потом второй. Ноги ещё помнили тесный пол клетки, но земля под ними была настоящая, широкая, холодная. Он остановился, обернулся на Ольгу и, не кланяясь, коротко сказал:
— К полудню соберу всех живых. Будем учиться.
— Соберёшь, — ответила она.
Он кивнул, прижал к себе дочь и пошёл дальше — не как беглец, не как освобождённый милостью, а как человек, которому только что отдали право отвечать за чужую жизнь.
Утренний свет оставался таким же холодным. Но двор уже не был прежним. Здесь ещё лежали мёртвые, пахло кровью, дымом и мокрым деревом, люди были измучены и грязны, а впереди не виделось ничего лёгкого. И всё же в самой середине этого двора, между распахнутой клеткой и женщиной, которая приказала её открыть, уже стояло новое дело, от которого теперь никому было не уйти.