Страница 107 из 128
Круг не распался.
Это почувствовали все сразу.
Люди ещё тяжело дышали, ещё дрожали, ещё не верили до конца собственным рукам, но круг не распался. Щиты вернулись на место. Древки снова заняли промежутки. Раненого, которому коготь всё-таки сорвал кусок мяса с плеча, не бросили. Женщина и подросток тут же утянули его внутрь, а на его место без приказа шагнул другой.
Игнат увидел это и впервые за последние минуты не заорал, а сказал низко, почти спокойно, но так, что услышали все ближние:
— Вот. Так и живут.
Ольга стояла в середине круга, опираясь рукой о колодезную стойку. Кровь по сапогу шла уже гуще, но она всё ещё держалась прямо. Лицо её стало жёстче, суше. Она смотрела не на тварей сейчас, а на своих людей. На дружинника, который только что принял удар щитом ради древлянина. На древлянина, державшего древко так, чтобы прикрыть дружиннику бок. На Святослава, который, кусая губу до крови, поднимал с земли ещё одно упавшее копьё и тащил его к внешнему краю. На Варвару, которая без суеты, деловито, будто делала это всегда, перетягивала раненому плечо обрывком чьей-то рубахи.
Один из оставшихся при ней дружинников, молодой, с порезом через висок, глухо сказал:
— Княгиня... это что же выходит?
Ольга не сразу ответила. Потом сказала очень тихо:
— Выходит, пока живём.
Он хотел ещё что-то добавить, видно было по рту, но промолчал.
Новый натиск пришёл тяжелее. Теперь тварей было не три, а шесть или семь сразу, и шли они не вразнобой, а почти одновременно, каждый раз выбирая того, кто дёргался резче других. У края круга один древлянин не выдержал, рванул плечом назад, пытаясь выскочить в середину. Щель пошла. Тварь тут же вошла в неё рукой. Бородатый дружинник, тот самый, что недавно не хотел стоять рядом с полоном, не раздумывал. Не стал бить древлянина за слабость, не стал орать. Просто подставил ему под лопатки щит, вдавил обратно в строй и сам принял когти по краю кольчуги.
— Стоять, сука, — прорычал он ему в ухо. — После трястись будешь.
Древлянин обернулся, дико, слепо.
— Я не...
— Молчи и держи палку.
Тот удержал.
Игнат увидел и сразу подхватил:
— Вот так. Назад не уходить. Просел — тебя подпёрли. Подпёрли — не рыпайся. Работай из того места, где стоишь.
Старый древлянин слева закричал уже своим, злым, командирским басом:
— Дышать. Все дышать. Не хватать ртом. Носом взял, ртом выпустил. Ещё раз. Ещё.
И, что было удивительнее всего, люди послушались. Не все одинаково. Кто-то всхлипывал между выдохами, кто-то кашлял, кто-то матерился на каждом втором вдохе. Но ритм всё же пошёл. Круг начал не только держаться руками, но и звучать иначе. Не паническим визгом, а тяжёлым, общим, синхронным дыханием людей, которым страшно, больно, муторно, но которые уже делают одно дело одновременно.
Одна тварь всё-таки прорвалась внутрь на полкорпуса. Она ударила женщину по бедру. Женщина осела, но не закричала, только втянула воздух сквозь зубы и ухватилась за древко подростка рядом, чтобы не опрокинуть его. Варвара тут же бросилась к ней, но не одна. Вместе с ней туда нырнул худой древлянин с выбитым зубом, оттолкнул ногой мёртвое тело с дороги и, тяжело дыша, сунул женщине под руки обломок щита.
— На, подожми под бок. Держись им.
— Я стоять смогу.
— Не сможешь. Сиди и пасть закрой.
Святослав уже тянул к ним из середины полоску ткани.
— Ещё надо.
Худой древлянин взял ткань у него, не споря, не удивляясь больше ничему.
— Надо, так давай.
Ольга увидела это, и в лице у неё дрогнуло что-то острое, почти болезненное. Не от раны в ноге. От самого вида: её сын, весь ещё детский, с узкими плечами и дрожащими руками, подаёт ткань древлянину, а древлянин принимает и не кланяется, не ломает шею, не благодарит по уставу, а просто берёт, потому что так нужно. Она не остановила этого. И именно в этом молчании было больше, чем в любом приказе.
Твари, столкнувшись с кругом, начали погибать чаще. Не мгновенно и не легко, но уже заметно. Щит держал первую секунду удара. Древко ломало ход. Короткий топор или цепь Игната добивали шею, локоть, колено, основание черепа. Две твари лежали уже прямо у внешнего края круга, и теперь люди, переступая через них, видели каждый раз одно и то же: свет в их телах не вечный, он гаснет. От этого в руках прибавлялось не силы, а твёрдости.
Бородатый дружинник, который сперва спорил, вдруг коротко крикнул худому древлянину:
— Ниже давай. Ниже.
— Сам знаю, — ответил тот.
— Так давай.
— Даю.
Они работали уже почти без злобы, на одном темпе. Старый древлянин слева рявкал на обоих одинаково:
— После лаетесь. Сейчас дыр нет. Левый край, не проседать.
Игнат управлял всем этим с порога клетки, с трупом под ногами и цепью в руке, как грубым указателем. Он не кидался в каждый сектор сам, не пытался заменить всех. Он только стягивал разрозненные силы в одно, и в этом было главное. Глазами он всё время резал двор по кускам: здесь щит просел, туда надо голос; здесь два древка бьют в одну цель, а правая пустует; тут раненый уже теряет сознание, его надо глубже в середину; там тварь обходом идёт к лестнице, и значит, край круга нужно сместить на полшага к колодцу.
— Правый пояс полшага влево. Не бегом. Полшага.
Люди сместились.
— Середина не раздувается. Держать плотность. Не наваливаться друг на друга.
Женщина, сидевшая с раненым, тут же подтянула мальчишку ближе к колодезной стойке, освобождая место.
— Левый край, щит у тебя не дверь. Не раскрывай так широко.
— Я вижу.
— Раз видишь, закрывай.
Команды летели коротко и ясно. Никто уже не спрашивал, имеет ли он право ими командовать. Право здесь стало вещью простой: чей приказ работал, тот и имел.
Когда очередной натиск схлынул, круг впервые взял не только вдох, но и паузу.
Твари не исчезли. Они всё ещё ходили по краям двора, по стенам, по навесам, иногда вскидывали головы, иногда резко меняли направление, чуя отдельные всплески страха. Но в сам круг теперь входили реже и осторожнее. Они уже натолкнулись на порядок. Это не останавливало их совсем, но ломало их лёгкость.
Люди стояли в крови все одинаково. У бородатого дружинника лицо было заляпано до бровей. У худого древлянина кровь засохла на шее и вороте. У Варвары рука до локтя была в грязи и чужой крови. У Святослава на рубахе расползлось широкое бурое пятно от того, что он помогал тащить раненого. Различия в одежде, в украшениях, в поясах, в ткани ещё сохранялись, но уже перестали быть главным, потому что сверху на всех лежало одно и то же.
Игнат посмотрел на круг и сказал уже не выкриком, а тяжёлым, сиплым голосом человека, у которого внутри всё ещё дрожит от боя:
— Запомните. Это и есть общак. Не милость. Не братство. Не песня. Просто способ дожить до утра. Кто это запомнит, тот ещё подышит.
Старый древлянин кивнул, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Верно. Без песен.
Бородатый дружинник покосился на него и впервые сказал без яда:
— Держишься, старый.
— А ты думал, я на ярмарке вязанки продавал?
— Думал, ты больше орёшь.
— Ору, когда дурни вокруг.
Святослав, услышав это, вдруг коротко, нервно, почти нелепо хмыкнул. От напряжения, от усталости, от того, что жив. Варвара тут же ткнула его локтем в бок.