Искажённая пешка

— Всё в порядке?

Я опустила платье на талию и взяла у него бутылку.

— Ага.

Боже, почему я чувствовала... почему я чувствовала? Грусть, из всех эмоций, если вы можете в это поверить. Но я хотела поцеловать его снова. Я хотела его губы на своих. Я хотела его прощения после того, как вспомнила, что он может быть мягким, когда захочет.

— Тирни.

— М?

— Посмотри на меня.

Закатив глаза, я отвинтила крышку и сделала глоток, повернувшись к нему спиной и направившись в спальню.

— Ахилл, у меня нет времени на это дер...

Он схватил меня за плечо и развернул, тяжело дыша. Теперь он смотрел на моё лицо, не скрывая того, что было на нём очевидно написано. С тех пор как мы впервые расстались, я не видела никаких эмоций на его лице и забыла, какое влияние они на меня оказывают.

— Ты расстроена, — прорычал он.

Я фыркнула.

— Нет.

— Почему? — он проигнорировал моё отрицание.

Потому что ты не поцеловал меня. Потому что ты доводишь меня до оргазма, не причиняя боли, чего никогда не случалось раньше. Потому что все эти выходные заставляют меня чувствовать себя свободной нитью, которую тянут за шов, распуская в небытие, и как только ты перестанешь раздирать меня на части, я останусь голой, уязвимой и опустошённой. Потому что я сбита с толку, хотя не должна быть. Ты всё тот же человек, который скорее убьёт меня, чем позволит себе признать, что он в меня влюблён.

— Почему? — повторил он, схватив моё лицо своими грубыми руками, прижимаясь лбом к моему. Я вдыхала его. Смотрела на эти шрамы, которые я оставила на его лице. И сказала ему правду.

— Потому что я не могу винить тебя за то, что ты не простил меня. Я не простила себя са...

Он прижался своими губами к моим, схватив меня за затылок и прижав наши лица друг к другу. Я вскрикнула от удивления. Одиннадцать лет голода, отчаяния и разочарования вылились в этот поцелуй, который начался более дико, чем любой секс, в котором я когда-либо участвовала. Наши зубы столкнулись, из-за чего он разбил себе нижнюю губу, и кровь потекла из разорванной кожи. Я собрала её со стоном, мои пальцы запутались в его чёрных волосах, притягивая его ближе. Его язык наказывающе гладил внутреннюю сторону моего рта, облизывая каждый уголок до удовлетворения. Мы целовались так, будто мир рушился, вкладывая в этот поцелуй каждую эмоцию, которую мы копили годами. Я тёрлась своим телом о его, сжала губами его язык и сосала его, будто это был его член.

Мы наткнулись на спальню, всё ещё запертые в этом задыхающемся поцелуе.

Я выпустила его нижнюю губу с причмокиванием, солоноватый вкус его крови наполнил мои чувства и ввёл меня в оцепенение.

— Трахни меня, — потребовала я.

Он уже был твёрдым и укладывал меня на матрас, прижимаясь твёрдыми плоскостями своего тела ко мне.

— Только если ты не прервёшь поцелуй, — он снова соединил свои губы с моими.

— Я ненавижу тебя, — простонала я ему в рот. Напоминание себе, а не ему.

— Я тоже тебя ненавижу, — он вонзился в меня, войдя глубоко, под углом, который давил на мою точку G. — Так сильно, что иногда это причиняет боль.

И всё же мы ни разу не прервали поцелуй. Ни когда кончила я, ни когда кончил он.

Три часа спустя мы лежали обессиленные в простынях, пропахших сексом.

— Тирни? — его голос вплелся в темноту, будто она и была тем местом, где ему положено быть.

— Да?

— Я прощаю тебя.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ

Сначала мальчик приходил каждую неделю.

Потом — через день.

Наконец, он начал приходить каждую ночь.

Она знала, что ему не следует здесь быть, потому что он пах метро: соляркой, тормозной пылью, едой на вынос и потом.

Он представился Ахиллом. Написал своё имя по-русски на листке бумаги, который она спрятала под подушку, будто он был желанием.

Она сказала ему, что её зовут Тирни. Ему не нужно было это записывать. Каждое её волокно врезалось в его память, как шрам до кости.

Он приносил ей подарки. Итальянские пирожные и компакт-диски, на которые записал свои любимые песни. Атласные резинки для волос для её нежных рыжих волос и две толстые карманные книги — Оксфордский русско-английский словарь, одну для него и одну для неё.

Они листали словарь и указывали на слова, которые хотели сказать друг другу. Знакомство друг с другом было похоже на медленную чистку яблока, срезание кожуры одной длинной нитью.

Медленно. Осторожно. Странно вознаграждаемо.

Томительное предвкушение того, что скажет другой, осторожное перелистывание страниц, кульбиты, которые их сердца вытворяли в груди, заставляли их забыть о мире за пределами спальни Тирни.

О мире, где он был хладнокровным убийцей, а она — странной, сломленной девушкой, к которой её отец и старший брат слишком осторожно приближались.

Однажды она указала на последовательность слов.

«Мне так жаль, что я всё ещё не умею говорить по-английски».

Он нахмурился, глядя на неё, покачал головой и перелистал словарь в поисках своих слов.

«Я буду ждать вечно, чтобы услышать твой голос».

Они улыбнулись друг другу, и она почувствовала, как покраснела до кончиков пальцев ног. Он тоже почувствовал, как что-то внутри него двинулось и сдвинулось, перестраиваясь таким образом, что дышать стало легче.

Их колени соприкоснулись, когда они сидели, скрестив ноги, и внезапно ему захотелось поцеловать её. Поцеловать по-настоящему. Не те тихие поцелуи в висок, которые он дарил ей, прежде чем исчезнуть в ночи, когда они прощались.

У него была мечта, глупая, но он ничего не мог с собой поделать. Он мечтал, чтобы эта девушка каждое утро готовила ему кофе. Его мать каждое утро готовила кофе его отцу. И хотя между его родителями не было любви, каждое утро было тихим моментом близости и товарищества, когда Кьяра ставила дымящуюся чашку кофе перед Велло, и он торжественно кивал, принимая жест, как рукопожатие, как объятие, как утверждение, что, чем бы это ни было, они в этом вместе.

Им было почти пятнадцать, но он беспокоился, что Тирни ещё не готова к этому. Ходили всевозможные слухи о том, что с ней делали в трудовом лагере, где Братва держала близнецов. Ахилл следил, чтобы дать в морду каждому, кто их распространял, но они всё равно грызли уголки его сознания.

К тому же он не умел целоваться. Как убивать — да. Как целоваться — нет. Даже если бы он умел, что, если всё, чего она хотела, — это дружба?

Он указал на несколько слов, подавляя чуждое, всепоглощающее желание прикоснуться к ней.

«Я не могу дождаться, когда услышу все твои удивительные мысли».

Она положила руку ему на колено, и чистое удовольствие прошло от его ноги прямо к пенису. Последний вырос и затвердел в штанах, и он пропал, пропал, пропал, потому что не мог долго держать руки при себе, но он не собирался терять своего единственного настоящего друга, даже если бы для этого пришлось отрубить себе член.

«Я не могу дождаться, чтобы поделиться ими».

Несколько месяцев спустя он пролез в её окно, побитый и окровавленный. Его губа была рассечена, глаз опух, а на всей правой стороне лица была глубокая рана. Его руки так сильно тряслись, что он не мог их контролировать. Она не задавала вопросов. Просто провела тёплой влажной тряпкой по ранам на его лице, стоя между его ног, пока он сидел на её столике в ванной. Она делала это снова и снова, пока кровь не перестала течь.

Ахилл скулил каждый раз, когда ткань касалась открытой раны. Обычно он не позволял себе таких откровенных проявлений уязвимости, но он знал в глубине души, что она не будет думать о нём хуже из-за того, что ему больно. Так же, как он не думал о ней хуже, когда те кошмары заставляли её метаться и кричать во сне.