Ловелас 3

19

Чем дальше мы ехали, тем больше город терял лоск. Сначала исчезли витрины. Потом — фонари: у половины плафоны были выбиты камнями ещё в прошлой жизни. Дома менялись медленно, по одному — будто кто-то крутил ручку и из квартала в квартал убавлял в них достоинство. Свежая краска уступала место облезлой, облезлая — голому кирпичу. На стенах появились первые граффити в смысле искусства, а пометки, понятные только местным.

Снег шёл всё гуще. Хлопья валили зарядами, наотмашь, и в один из таких моментов «Бьюик» нырнул в белую кашу, как лодка в туман. Дворники еле справлялись. Гвидо приспустил стекло, чтобы лучше слышать, и в салон тут же ворвался запах горелого: дерево, тряпки, что-то ещё, кисловатое. Почти на каждому углу жгли мусор в бочках — тут это и обогрев, и сигнал «своим — сюда».

— Приехали, — сказал я, вглядываясь в адрес на углу. — Сбавь.

Гвидо притормозил. «Бьюик» прокатился по улице на холостых, тихо, как баржа по течению.

Дом стоял слева. Двухэтажный, деревянный, на высоком цокольном кирпиче — типичная архитектура старого Орлеана, только видавшая такие виды, что даже доски устали удивляться. Ставни кое-где висели на одной петле. Краска местами сошла до серого дерева. На крыше провалился кусок, заткнутый куском жести, прижатым кирпичом. Веранда тянулась вдоль всего фасада — длинная, на резных столбах, с перилами, наполовину выломанными.

Дом был заброшен. Только не совсем.

В двух окнах второго этажа горел свет — жёлтый, неверный, скорее всего от газовой лампы или вообще керосинка. У крыльца веранды, стояла бочка. В ней плясал огонь. Возле бочки топтались трое. Один негр, плечистый, в куртке; второй худой, лёгкий, в длинном пальто и вязаной шапке, со смуглым латинским лицом; третий тоже чёрный, ниже первого, в какой-то плотной накидке типа пончо, с чем-то длинным под ней — не то прутом, не то обрезом. Грелись. Передавали по кругу бутылку.

Через дорогу, у дома напротив — тоже бочка. И тоже трое. Только эти стояли молча, не разговаривали, и провожали нашу машину мрачными взглядами всё то время, пока «Бьюик» катился мимо.

Я смотрел прямо вперёд. Гвидо тоже. Кепки у нас обоих были надвинуты на глаза — сбоку лиц не разглядеть. Машина прошла мимо, тихо урча, и через полквартала Гвидо плавно прибавил газу.

— Видел, как смотрели? — буркнул он.

— Видел.

— Босс, это серьёзная публика. Не зеваки. Это часовые. Они все с пушками или дробовиками.

— Я понял.

Мы свернули за угол, потом ещё раз. Я молча прокручивал в голове расклад. Гвидо тоже молчал — в такие моменты он молчать умеет.

— Останови, — сказал я через минуту.

Он притормозил у длинного забора какого-то склада. Заглушил мотор. Стало слышно, как падает снег на крышу — будто кто-то рассыпает по жести соль.

— Слушай, — начал я. — Мне нужно попасть на веранду того дома на высоком цоколе. Не внутрь — на веранду. Я там кое-что в тайнике заберу и всё, сразу уехали.

Мы помолчали, потом я озвучил вариант:

— Может ночью будет проще? Когда эти “пехотинцы” разойдутся?

— Они не разойдутся — покачал головой Гвидо — Эти ребята тут не от холода греются. Они барыжат — травой, паленым ромом, может, ещё чем покрепче. Ночью у них основной поток клиентов. Ночью у этой бочки будет не трое — будет шестеро. И ещё трое во дворе. А может один на крыше с ружьем.

Ясно. Вторая смена.

— Хороший расклад…

— Поэтому надо сейчас. Пока снегопад. Видимость — метров пять...

— И как ты предлагаешь?

— Зайдём с обратной стороны. У этих домов всегда есть задний двор — кухонная дверь, чёрный ход. Пройдём через дом насквозь и выйдем на веранду со стороны фасада. Возьмём тихонько то, что надо, и тем же путём обратно.

Гвидо посмотрел на меня. Долго, внимательно.

— И лучше нам внутри никого не встретить. Если встретим — можно сразу получить ножом в печень. Или вообще пулю в голову.

— Тогда машину тут оставлять не стоит. Тут её разденут до рамы за двадцать минут. Припаркуем ее за квартал — там жилые дома, там посветлее, там хоть кто-то из окон смотрит.

Гвидо завёл «Бьюик», прокатил его ещё квартал, заехал в карман у каких-то трёхэтажек. Вышли. Итальянец запер машину, постоял секунду, глядя на неё с беспокойством, с какой смотрят на породистую собаку, которую оставляют у магазина.

— Если угонят, — сказал он, — Залог пропадет.

— Это такая ерунда, о которой пока беспокоиться не надо

Мы натянули шарфы по самые глаза. Кепки — низко. Перчатки. Пошли быстро, не торопясь, как двое работяг, которые опаздывают со смены. Снег шёл навстречу, забивался под воротник, таял на щеках.

Обогнули квартал переулком. Тут пахло мочой, где-то лаяла собака. А еще много ругались по-испански. Никто на улицу не выходил — погода, спасибо ей, разогнала всех по домам.

Задний двор нашего здания был отгорожен покосившимся штакетником, в котором не хватало половины досок. Вошли в открытую калитку. Сам двор — это был даже не двор, а участок земли с торчащим из снега ржавым каркасом каких-то кресел и горой чёрных мусорных мешков, припорошенных белым.

Задняя дверь — деревянная, обитая когда-то жестью, теперь жесть отошла бахромой. Замок — старый, врезной,. Гвидо подошёл к двери, оглянулся на меня. Я кивнул. Он стянул правую перчатку, достал из внутреннего кармана плоскую кожаную обмотку с инструментом, выбрал две тонкие железки. Присел на корточки.

Я стоял спиной к нему, лицом ко двору. Смотрел на просвет между домами. Бдил. Или проще говоря, стоял на шухере. Слышно было, как Гвидо тихо-тихо постукивает железками внутри замка. Чик. Чик. Чик-чик. Замок щёлкнул.

— Готово, — выдохнул он.

Внутри было темно и тепло. Тепло от человеческого жилья — тот особый домашний дух, который ни с чем не спутаешь: еда, тела, дыхание... Длинный темный коридор уходил вглубь. Слева и справа — двери. Из-под одной пробивалась полоса жёлтого света.

Мы вошли. Я аккуратно прикрыл дверь за собой — не до защёлки, чтобы не щёлкнула. Достал из-под куртки револьвер. Гвидо вытащил свой. Двинулись по коридору, ступая на внешнюю сторону стопы — так половицы не скрипят.

За первой дверью кто-то двигал кастрюли. Звякнула крышка. Женский голос проворчал что-то по-французски — креольский говор, певучий, с глотанием окончаний.

За следующей плакал ребёнок. Тонко, безнадёжно, с теми длинными паузами, когда младенец набирает воздух, чтобы заплакать снова. Кто-то качал его и тихо приговаривал.

Дальше — приглушённое радио. Бубнил мужской голос, рекламировал какое-то страховое агентство.

Запахи менялись с каждым шагом. Жареная рыба. Подгоревшее молоко. Табак.

Здесь жили люди. Бедные люди, забытые городом, в доме, который для всех остальных был «заброшенным». Те самые жильцы, которые платят наличкой невидимому хозяину и не задают вопросов. И вопросы которым тоже задавать не стоит — ответ могут выдать свинцом.

Мы прошли коридор насквозь. В конце его — короткий поворот, узкий тамбур и фронтальная дверь. Толстая, с матовым стеклом в верхней половине. На стекле — изнутри — кто-то прилепил выгоревшую открытку с Девой Марией.

Я приложил ухо к двери. Слышент низкий, басовитый смех. Кто-то сказал что-то, ему ответили — слов не разобрать. Потом опять смех.

Я отступил. Поднял револьвер дулом вверх, левой рукой осторожно повернул защёлку замка. Она пошла туго, заскрипела на половине пути — я остановился, выдохнул, нажал нежнее. Дальше пошло мягко. Щёлк. Открылся.

Приоткрыл дверь — на палец. На два.

В лицо ударил мокрый снег. И запах горелого дерева из бочки — близко, совсем близко.

Веранда тянулась передо мной — длинная, дощатая, с провисшими перилами. Сразу за дверью — половик, мокрый, заваленный снегом. Дальше — доски, припорошенные белым. Во дворе, после веранды, шагах в семи, стояла та самая бочка. Огонь в ней плясал, выбрасывая жёлтые языки. Над бочкой висел пар от мокрых курток. Трое стояли спиной к нам — грелись, передавали бутылку.