Страница 43 из 44
Снег шёл зарядами. Когда заряд накатывал, видимость падала до вытянутой руки. Когда отпускал — на секунду открывалась картина: бочка, спины, отблески огня на чёрной коже одного, на смуглой — другого. Потом снова белая стена.
Я аккуратно отступил на полшага, чтобы меня не было видно от бочки, и стал считать окна.
Слева от двери — окно. Справа от двери — окно. Оба выходили на веранду.
Я замер.
Дик сказал: «Третья доска от окна». От какого?! Он не уточнил. Давай, разбирайся на месте…
Левое окно или правое?
Я скользнул взглядом по доскам веранды. От левого окна вправо: одна, две, три. Третья доска — длинная, тёмная, с выпавшим сучком ровно посередине. От правого окна влево: одна, две, три. Тоже длинная. Тоже тёмная. Без сучка, но с двумя гвоздями, вбитыми накрест.
Две доски-кандидата. Между ними — метра три веранды. И сразу после — бочка с тремя джентльменами, которые встретят нас не хлебом и солью.
Я тихо выдохнул, прикрыл глаза на секунду. В голове щёлкнуло — холодно, ясно, как всегда щёлкало в такие моменты. Ладно, рискнем.
Обернулся к Гвидо. Он стоял в полушаге за моей спиной, прижавшись к стене коридора, револьвер в опущенной руке. На лице — тень от козырька, в глазах — вопрос. Он молча, одними губами, обозначил:
Что делать?
Я ответил не сразу.
За дверью, в семи шагах, кто-то из троих громко загоготал и сказал что-то, отчего двое других тоже засмеялись. Бутылка снова пошла по кругу. Огонь в бочке хлопнул, выстрелил искрой, и её унесло ветром в белое.
Снег за приоткрытой дверью повалил ещё гуще — заряд, и какой. Силуэты у бочки растворились в молоке.
У меня было, может, секунд пятнадцать этой слепоты. Может, двадцать. Не больше. Я показал Гвидо, что поползу, он кивнул.
У бочки опять загоготали.
Снег валил.
Я убрал пистолет в кобуру, набрал воздуха в грудь — и проскользнул на веранду.
***
Я опустился на доски и пополз.
На четвереньках, низко, ниже уровня перил. Они хоть и поломанные, но всё-таки прикрывали с улицы — если кто из-за бочки бросит взгляд через плечо, увидит дощатый край и снег. Не меня.
Гвидо остался у двери — присел на корточки за косяком, револьвер у бедра, глаза в щель. Если что — он первым увидит, и первым начнёт.
Я полз к левому окну. Снежный заряд держался — белая каша, и в этой каше я был серой тенью на серых досках. Подобрался. Замер. Сердце стучало где-то в горле, не в груди — будто поднялось туда греться.
Третья доска от окна. Одна — две — три. Та самая, с выпавшим сучком посередине. Я провёл по ней пальцем в перчатке, нашёл щель между ней и соседней. Достал нож — складной, с длинным узким лезвием, который всегда таскаю в боковом кармане для всяких случаев. Раскрыл. Тихо, медленно, так, чтобы щелчок ушёл в шум огня в бочке.
Лезвие пошло в щель. Доска — повезло — оказалась полусгнившей по краю, мягкой, как сыр. Нож входил в неё с тихим хрустом, будто резал чёрствый хлеб. Я налёг. Доска скрипнула. Я замер.
У бочки кто-то заговорил — громко, по-английски, с тем тягучим южным акцентом, который путает белого с белым человеком даже из соседнего штата. Что-то про погоду. Что-то про «этот факинг сноу, который идёт целый день». Пусть говорят, лишь бы не оборачивались.
Я снова налёг. Доска поддалась — неохотно, скрипя, но пошла. Левый край приподнялся на палец, на два. Я просунул кисть в щель, нащупал — пусто. Сухая земля, какие-то стружки, паутина. Засунул глубже — до запястья. Шарил во все стороны. Ничего.
Не та.
Я выматерился про себя. Опустил доску на место, стараясь не дать ей хлопнуть. Пополз обратно — обратно мимо двери, через всю веранду, к правому окну. Это было дольше. Это было хуже. Каждое движение — на счёт «раз», замри, слушай, на счёт «два», ещё движение.
Снежный заряд начал слабеть. Я видел это по тому, как у бочки начали проступать силуэты — сначала пятна, потом плечи, потом куртки. Я лёг на доски почти плашмя, прижался щекой к мокрому дереву, и пополз, не отрывая корпуса. Подо мной скрипнул пол.
Один из тех, у бочки — кажется, латинос в длинном пальто — повернулся вполоборота. Что-то сказал двум другим. Засмеялся. И снова отвернулся к огню. Сердце вернулось из пяток, я себе поклялся больше никогда не связываться с подобными историями. Авантюризм чистой воды.
Заряд опять накатил. Снег повалил гуще. Я выдохнул и за полсекунды переполз последние полтора метра.
Третья доска от правого окна. Одна — две — три. Та самая, с двумя гвоздями накрест.
Гвозди — это плохо. Гвозди — это значит, кто-то её специально прибил.
Я вонзил нож рядом с гвоздём, попробовал поддеть. Лезвие скользнуло по железу. Я стиснул зубы, попробовал с другого края. Доска не пошла. Эта была не гнилая — эта была свежая, плотная.
Я налёг сильнее. Нож гнулся. Я перехватил рукоять обеими руками — одной рукой давил, второй направлял лезвие. Доска заскрипела — тонко, противно, по-стариковски. Меня спасало то, что прибита она была только с одной стороны. Иначе пришлось бы отползать, искать гвоздодер.
Я поморщился, ослабил хватку, выждал. У бочки никто не обернулся — снег, ветер, голоса.
Снова налёг. Под лезвием хрустнуло, доска приподнялась на миллиметр. Я вогнал нож глубже, потянул на себя.
И тогда я услышал шаги.
Кто-то поднимался по ступенькам крыльца. Я успел только повернуть голову.
Здоровенный лысый негр в брезентовой куртке, с лицом, ещё не отошедшим от мороза и с бутылкой в руке. Краем глаза он заметил меня на карачках, рот открылся — он набирал воздух, чтобы крикнуть. И одновременно правая рука пошла назад, за пояс — я увидел рукоять пистолета пистолета.
Бросил доску, рванул правую руку под расстегнутую куртку — за револьвером. Кобура подплечная, рывок отработан, но на четвереньках это совсем не то же самое, что стоя. Револьвер пошёл из кобуры медленно, как во сне.
Я не успевал. Я отчётливо понял, что не успеваю. Он вытаскивал свой быстрее.
И тут из дверного проёма за моей спиной чёрной молнией вылетел Гвидо.
Он не стрелял — сделал три длинных шага, занёс свой револьвер рукоятью вперёд и обрушил её на голову негру — коротко, наотмашь, без замаха, как умеют только те, кто бил не раз и не два.
Негр охнул — больше выдохом, чем голосом — и повалился кубарем покатился по ступенькам вниз, в снег, оставив на верхней ступеньке упавшую бутылку.
Та покатилась. И зазвенела — звонко, отчётливо — по крыльцу.
— Быстрее! — рявкнул Гвидо.
У бочки крикнули. Один голос, второй. И сразу первый выстрел. Хлопнул сухо, сквозь снег — пуля ушла куда-то в стену над дверью, отколола щепку.
— Быстрее, босс!!
Я уже на адреналине поднял и выломал доску, шарил в тайнике обеими руками. Ничего! Дальше. Глубже. Под самую балку. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое, прямоугольное, обмотанное.
Второй выстрел — уже ближе, по доскам веранды, в трёх шагах от меня. Гвидо ответил — два раза, коротко, навскидку, в сторону бочки, не целясь — лишь бы прижать их к земле.
Я рванул на себя.
Из-под доски, с куском заплесневелой мешковины, вылетела она. Жестяная коробка. Прямоугольная, со стёртым логотипом какого-то старого табака на крышке, плотно перехваченная крест-накрест широкой коричневой клейкой лентой. Легкая.
— Есть! — крикнул я и сжал коробку под мышкой.
— Уходим!
Третий выстрел от бочки расколол окно слева от двери. Стекло осыпалось внутрь, в коридор, со звоном, как колокольчик в аду. Гвидо снова ответил — раз, два — и метнулся к двери, втягивая меня за рукав. Я переполз порог на четвереньках, Гвидо захлопнул за нами фронтальную дверь, провернул защёлку. В нее сразу попало несколько пуль.