Страница 37 из 47
17
Ещё месяц назад Голливуд смотрел на меня как на какое-то отребье — взявшееся ниоткуда, печатающее голую Монро. Сейчас — меня зовут в свои дома самые влиятельные люди индустрии. Приглашают с моими девушками, с униформой, со всей атрибутикой «Ловеласа». То есть они хотят, чтобы на их рождественских вечеринках среди их гостей разгуливали зайки. Чтобы «Ловелас» украшал их приёмы. Чтобы все их знаменитые гости смогли на следующий день за обедом вскользь бросить друзьям: «Вчера у Джека Уорнера были кролики Миллера. Очаровательные девушки».
Это и есть признание. Это и есть пропуск в высшую лигу.
Я потёр руки. Гвидо повернулся ко мне:
— Что случилось, босс?
— Рождественское чудо, Гвидо, мы только что получили ключ от города.
— Ключ?
— Я объясню позже. Но если коротко — Голливуд взял нас в свою постель. Со всеми вытекающими.
— Это хорошо?
— Это просто замечательно.
Я дошёл до последнего конверта. Этот лежал в самом низу пачки, и Долли даже не положила его со всеми — он был засунут в отдельный прозрачный пакетик с запиской её почерком: «Кит, это пришло сегодня с курьером. Курьер сказал — лично. Я не открывала».
Конверт был дорогой — не канцелярский, а настоящий, из плотной кремовой бумаги с водяными знаками. На клапане сзади красовалась монограмма — изящная, стилизованная «H.H.», выполненная в золотой тиснёной прессе.
Я открыл конверт, и из него выпало приглашение — на картоне цвета слоновой кости, с гравированным текстом.
Мистер Говард Р. Хьюз приглашает мистера Кристофера Миллера на приватный рождественский приём вечером 23 декабря в 20:00 Резиденция: Беверли-Хиллз, Бенедикт-Каньон Приглашение на трех персон.
А внизу, от руки, синими чернилами — знакомым рваным почерком, который я видел всего один раз в жизни:
Кит, помню о тебе. Твой взлёт меня не удивляет — я его ждал. Будь у меня 23-го. Есть разговор. Г.Х.
Турбулентность за бортом закончилась. Самолёт выровнялся. Небо за иллюминатором начало темнеть — мы летели на восток, и ночь на нас накатывала быстрее, чем обычно.
Я смотрел на карточку от Говарда Хьюза и чувствовал, как в груди у меня поднимается то особое, ровное, тихое тепло, которое приходит не от виски и не от женщин, а от понимания — вот оно, вот тот самый момент, когда всё складывается. Когда все кусочки пазла наконец-то начинают совпадать по форме и по цвету.
Богатейший человек Америки. Авиационный магнат, кинопродюсер, инженер, эксцентрик, затворник. Человек, который однажды разбился на своём собственном прототипе самолёта в Беверли-Хиллз и выжил. Человек, у которого своя студия — RKO. Человек, у которого контакты в ФБР, в Пентагоне, в аэрокосмической промышленности, в нефтянке, в банках.
И этот человек пишет мне «помню о тебе». А уж как я помню о нем… Один боулинг девушками в коридоре отеля чего стоил!
Я убрал все приглашения обратно в портфель. Оставил себе только карточку Хьюза — переложил её во внутренний карман пиджака, туда же, где лежали номера Монро и телефончик Анжелины. Архив пополнился.
— Гвидо, — сказал я. — Мы с тобой, конечно, летим в Новый Орлеан за деньгами. Если найдём — отлично. Если нет — тоже не катастрофа. Отдохнем, прошвырнемся по тамошним клубам.
— А если найдём?
— Тогда у «Ловеласа» с января начинается совсем другая жизнь. И все эти приглашения из голливудских дворцов, — я похлопал себя по портфелю, — станут просто вежливыми открытками. Не они нас, а мы их будем приглашать. И они будут бежать к нам, теряя штаны.
— А если не найдём?
— Если не найдём — будем выкручиваться другими способами. У меня их ещё полдюжины в запасе.
Итальянец хмыкнул и закрыл глаза. Через минуту я услышал его ровное, глубокое дыхание — Гвидо заснул. Уважаю в людях это качество: умение засыпать в самолёте, в машине, в любом неудобном месте, за пять секунд. Это значит, что человек спокоен с самим собой и со своей жизнью.
Разобравшись с письмами, я перешел к смете и бизнес-плану по серфам. Пора было вникнуть в цифры и принять решения.
Переговоры с Гудманом прошли удачнее, чем я рассчитывал. Сол оказался именно таким, каким я его запомнил по первой встрече в Сан-Франциско — основательным, молчаливым, с ладонями-тисками и упрямым калифорнийским лбом. Сели мы в переговорной вчетвером: я, Сол, Китти с финансовыми выкладками и Ларри, которому придется тянуть и это направление тоже. Просидели до часу ночи, выпили три чайника кофе и прикончили почти весь поднос сэндвичей, который прислали из соседней закусочной. Зато вышли оттуда уже партнёрами. В основе договорённости — учреждение отдельной компании под рабочим названием «Goodman-Miller Boards, Inc.», с регистрацией в Делавэре — минимальные налоги, удобное корпоративное право. Это придумала Китти. Производство Сола планировалось на старой промышленной площадке в Сан-Франциско — в районе Хантерс-Пойнт, где она нащел цех площадью около восьмисот квадратных футов, с сушилкой, покрасочной и небольшим стеллажным складом. Расширять его мы договорились сразу — дополнительные три тысячи квадратных футов в соседнем здании, Сол уже вёл переговоры с владельцем, аренда обходилась в триста пятьдесят долларов в месяц. Немного по моим нынешним оборотом.
Доли мы распределили так: шестьдесят процентов — у меня, сорок — у Сола. Я принёс в проект основной капитал плюс брендинг, дистрибуцию через сеть «Ловеласа» и рекламу в журнале, он — технологию, оборудование, ноу-хау и личное имя мастера. Сол сначала хмурил брови, но когда я ему объяснил, что реклама его досок на развороте «Ловеласа» стоит по нашим прайсовым ценам полторы тысячи долларов за одну публикацию, и что он будет получать такую рекламу бесплатно в каждом втором номере — сразу подобрел и все подписал. Директором производства стал сам Сол. Небольшие доли я выделил Китти и Ларри. Они должны были курировать финансы и продажи.
Цифры получались внушительные, но подъёмные. Общие инвестиции в запуск — сорок две тысячи долларов. Из них: оборудование и расширение цеха — восемнадцать тысяч; закупка материалов девять тысяч; зарплаты пяти рабочих на полугодие (четверо плотников-мастеров плюс двое помощников) — около одиннадцати тысяч; реклама, упаковка, логистика — четыре тысячи. Из этих сорока двух Сол вкладывал тринадцать — то, что у него уже было в оборудовании и запасах. Я вносил остаток. Двадцать девять тысяч. Плюс-минус.
Продавать доски мы планировали по восемьдесят девять долларов за штуку — это средний сегмент. Производственная себестоимость с материалами, зарплатой и амортизацией выходила в районе тридцати двух долларов на одну доску. Маржа — пятьдесят семь долларов с каждой. Весьма прилично. На тираж в триста досок за первый квартал это давало валовый доход в двадцать шесть тысяч семьсот. Если удастся продать все триста — мы отбиваем почти половину моих вложений за три месяца.
А я рассчитывал, что продадим. Потому что у меня был один козырь, который Сол пока ещё не вполне оценил.
Козырь назывался «Ловелас».
Ларри уже разработал — точнее, сделал первые наброски — двух разворотов для рекламы в третьем номере журнала. Первый разворот — девушка в купальнике на пляже Малибу, с доской работы Сола, позолоченный закат, подпись: «Goodman-Miller. Сделано для тех, кто умеет кататься». Второй — мужчина в белых брюках и расстегнутой рубашке на веранде у океана, рядом прислонена доска, на заднем плане — две девушки в откровенных купальниках, спиной. Подпись: «После волн — свои маленькие удовольствия».
Плюс — и это то, на чём Сол чуть не задохнулся, когда я ему в переговорной показал таблицу, — я намеревался включить минимум одну зайку на каждую рекламную фотосессию. Шерил или Камилла на доске — это уже не реклама доски, это реклама образа жизни. А образ жизни продаётся в двадцать раз дороже железки.