Страница 25 из 51
— Ты с ума сошел! Так нельзя. Эти то трое — Китти кивнул наверх — Требуют свежих цветов, маникюр, укладку… Да мы на одних платьях им разоримся! Я прошу — притормози. Хотя бы на месяц.
Я молчал. Смотрел на неё, смотрел мимо неё, смотрел на карту. Зелёные булавки, красные булавки. Империя растет, империя ширится.
— Китти, — сказал я наконец. — Журнал, который экономит на мелочах, становится журналом мелочей. Я не могу позволить себе выглядеть мелочным. Никто не должен видеть, что у нас проблемы. Никто. Ни девочки, ни фотографы, ни журналисты. Потому что если они увидят, что «Ловелас» экономит на цветах, — завтра об этом напишет «Таймс». Херст найдет любой повод вцепиться в нас. И вот еще что. В редакции утечка, кто-то сливает информацию конкурентам.
— Что же делать? — испугалась Китти
— Адлер разберется. Это ее вопрос. Кстати, ей тоже нужно будет открыть финансирование по одному деликатному вопросу.
— Ладно… Тогда нам нужны ещё деньги. Где ты их возьмёшь, Кит? До января — ещё три недели, потом Брэдли не сразу пришлет выручку, надо будет ждать отсрочки.
Я прошёлся по кабинету. Мимо карты, мимо окна. Пять-шесть недель. Кредит в банке — и думать нечего. Они сейчас увидят мой баланс, увидят первый номер, увидят заголовки в «Канзас-Сити Стар» про арест тиража — и тут же заломят такие проценты, что я стану их вечным крепостным. А потом начнут совать нос в редакционную политику, предлагать «более консервативную стратегию», рекомендовать «надёжных людей в совет директоров». Нет уж. Один раз поступишь в кабалу к Чейз Манхэттену — на всю жизнь станешь их мальчиком. Эти зубры — пусти их к рулю — вернут себе все, что я у них украл чеками. Да еще с процентами.
Нужен другой ход. Нестандартный.
И тут я вспомнил о Дике.
— Китти, подожди ка минутку, — я снял трубку, крутанул диск.
Пока соединяли, я подошёл к двери, тихо щёлкнул замком. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из штата вломился посреди разговора. Дика к телефону звали долго, и я успел вернуться за стол, пройтись шнуром мимо карты. Длинный, витой провод тянулся за мной, как послушная змея.
— Кит? — в трубке наконец раздался голос Дика, чуть прокуренный, чуть усталый. — Я как раз собирался тебе звонить.
Снова телепатия.
— Это телепатия, старина.
Снова!
— Расшифровали. Помучились, но расшифровали.
У меня дрогнуло что-то под ложечкой. Я перестал ходить, остановился посреди кабинета.
— Слушай внимательно, — продолжал Дик. — Твоя бумажка — это не простой шифр. Это книжный, да ещё и с полиалфавитной надстройкой. Первые две цифры в каждой пятизначной группе — номер страницы. Третья — строка. Четвёртая — слово. Пятая — буква в слове. Но это только первый слой. Потом они все пропущены через модулярное смещение — каждая буква сдвинута на значение, которое меняется по определённому паттерну. В общем, без компьютера было бы невозможно все это взломать. Мне пришлось написать программу на «Юниваке» в университете — гонял её всю ночь. Доктору наук я сказал, что это для курсовой по криптографии для одной студентки.
— Ты гений, Дик. Осторожнее со студентками, у тебя молодая жена!
Я подмигнул Китти, которая внимательно слушала наш разговор.
— Ну так вот. Ключевая книга — «Граф Монте-Кристо», карманное издание «Даблдэй» сорок восьмого года. Расшифровка выдала адрес. Новый Орлеан, Эспланейд-авеню, четыреста один. Это, наверное, номер дома. И дальше инструкция, дословно: «На мансарде, у восточной стены, третья доска от окна, считая от подоконника. Поднять доску. Под ней железная коробка, обмотанная промасленной тряпкой. Содержимое отдашь нашему человеку в Вегасе.
Я медленно опустился обратно в кресло. Китти сидела напротив, смотрела на меня с тем сосредоточенным, чуть вопросительным выражением, которое у неё появлялось, когда она чувствовала, что происходит что-то важное, но не имела права спрашивать.
— Дик, — сказал я в трубку, — ты даже не представляешь, что ты для меня сделал.
— Представляю. Кит, я ведь дурак не абсолютный. Я написал программу для этого шифра три бессонных ночи подряд. Что там в этой коробке, а?
— Сам не знаю. Расскажу. Позже.
— Кит.
— Позже, Дик. Честное слово. Приезжай в следующее воскресенье. У нас как раз день рождения журнала… Отметим и все расскажу.
— Ну не знаю… Надо посоветоваться с женой. Она у меня знаешь какая?
Ага, сильно деловая.
Я держал трубку левой рукой, правой медленно выписывал на клочке бумаги адрес. Эспланейд, четыреста один. Я ощущал в груди тот самый тихий, ровный гул, который появляется, когда ты чувствуешь — вот он, ход. Вот он, тот самый ход, который спасёт партию.
Дик тем временем завёлся. Ему явно хотелось поделиться со мной, какой он умный.
— Кит, ты слушаешь? Я тебе сейчас в двух словах опишу, что пришлось внести в программу. Мы взяли шифровку, разбили её на пятизначные блоки, потом через функцию, которую я назвал «Скиталец», пропустили каждый блок трижды, сдвигая ключ по фибоначчиевой последовательности…
Мне нужно было проявить уважение человеку, который пропускал ночи с молодой женой ради дела.
— Слушаю, слушаю, Дик. Очень интересно.
Я встал. С трубкой, прижатой к уху, с длинным, шнуром за спиной, я медленно прошёлся вдоль стола. Обошёл кресло. Подошёл к Китти сзади, провёл шнуром над её плечом — так, чтобы чёрный, чуть шершавый провод скользнул по её ключице, по тонкой цепочке с крестиком.
Она вздрогнула. Посмотрела на меня через плечо — чуть сощурив глаза, недоумённо. Я продолжал кивать в трубку, поддакивая Дику:
— Угу. Понял. Фибоначчи. Очень умно.
Провод двинулся ниже — обогнул её шею, коснулся выреза платья, скользнул по груди. Кремовая шерсть тут же натянулась. Китти покраснела, дёрнула плечом, шёпотом выдохнула: «Кит». Но не отодвинулась.
— А потом, — продолжал Дик в трубке, — мы должны были скормить машине частотный анализ английских букв, чтобы она могла отбросить неверные варианты…
— Ага. Частотный.
Я обошёл кресло, встал прямо перед Китти. Она подняла на меня глаза — большие, медово-карие, с этим её чуть испуганным, чуть смеющимся, чуть возмущённым выражением, от которого у меня всё внутри сжималось. Я медленно придвинулся ближе. Её лицо оказалось ровно напротив моего паха. И моё хозяйство уже выразительно оттопыривалось под шерстяной тканью брюк.
Китти покрутила пальцем у виска. Почти беззвучно прошептала: «Ты с ума сошёл!»
Я улыбнулся. Придвинулся ещё ближе, так, что ткань брюк почти коснулась её губ.
— …и вот тогда, — вещал Дик в трубке, — мы смогли выйти на устойчивый результат. Понимаешь, Кит?
— Понимаю, старина. Ты гений. Ещё раз — гений. Диктую по буквам.
Китти смотрела на меня снизу вверх. Секунду. Две. Три. Я видел, как у неё дёрнулся кадычек, как она облизнула верхнюю губу. Потом она подняла руку, медленно, очень медленно, расстегнула ширинку моих брюк. Пальцы скользнули внутрь, вытащили член — напряженный, горячий.
— Кит? — забеспокоился Дик в трубке. — Ты там дышишь как-то странно.
— Все нормально, продолжай — выдавил я, глядя сверху вниз на то, как Китти медленно, нерешительно — сначала одними губами, потом языком — принимает меня в рот.
Я положил ладонь на её затылок, в эти мягкие, тёплые волны с медовым отливом. Не толкал, не давил — только направлял. Она поняла. Приняла глубже, и я почувствовал, как у меня где-то в самой глубине, у самого основания позвоночника, загорелась та знакомая, тугая искра.
— Кит, — Дик явно что-то подозревал, — с тобой точно всё в порядке?
— Абсолютно. — Я с усилием держал голос ровным. — Потом дело, говоришь, дошло до перфокарт?
Он продолжил. Что-то про рекурсию, что-то про таблицы поиска, что-то про операторный цикл, который ему пришлось написать вручную, потому что стандартные библиотеки такого не предусматривали. Я слышал его голос, но слова понимал слабо. Я видел только её — каштановые волны, сосредоточенный изгиб бровей, закрытые глаза, движение — плавное, уверенное, словно она делала это не первый раз, но и не сто первый, — движение женщины, которая в этот момент решила, что будет делать именно так, и делает именно так.