Ловелас 3

Одет тот был добротно, но без претензий — хороший твидовый пиджак, начищенные, но явно «рабочие» ботинки. Плюс шляпа, которую он снял и держал на коленях.

При виде меня он поднялся, пожал руку.

— Мистер Миллер? Хоакин Фостер. Ферма в долине Сан-Хоакин. Выращиваю зерно, овощи. Специализируюсь на моркови.

— Морковь, — повторил я, пожимая его руку. Рукопожатие было такое, что пальцы пришлось потом незаметно поразминать. — Присаживайтесь, Хоакин. Что привело вас к нам?

Он сел обратно, снова водрузив шляпу на колени, и немного откашлялся — как человек, который знает, что сейчас скажет что-то, чего обычно не говорят в приличных конторах, но всё равно скажет, потому что цель важнее.

— Значит, так, мистер Миллер. Я прочитал ваш журнал. Хороший журнал, передовой. — Он сделал паузу, очевидно ожидая, реакции — Красивые, хм... картинки.

— Спасибо, — сказал я серьёзно.

— Значит, у вас символ — зайцы, верно? Кролики всякие?

— Верно.

— А кролики, как вам известно, — продолжил он с видом человека, который только что открыл тайну мироздания, — любят морковку.

— Это общеизвестный факт, — согласился я.

— Вот! — Хоакин хлопнул ладонью по шляпе. — Я и думаю: сделайте мне фотосессию. Ваша зайка — красивая девушка, значит — с морковкой. Ест ее, держит в двух руках, улыбается, еще что-нибудь. И телефоны моей фермы. Оптовые поставки моркови, дешевые цены! Я хорошо заплачу!

Ширли за его спиной беззвучно улыбалась в папку. Луиза изучала потолок. Мэри кивала каждому слову фермера.

— Сколько? — спросил я.

Хоакин набрал воздуха, выдержал паузу, какую выдерживают люди, когда собираются произнести сумму, от которой сами немного столбенеют.

— Тысячу долларов! — объявил он с видом Рокфеллера, открывающего новый банк.

Я кивнул спокойно.

— Это реально. Костюмы у нас есть, реквизит несложный. Можем организовать.

— Вот! — он снова хлопнул по шляпе. — Сразу понял, вы люди серьёзные. Я и приехал.

— Девочки оформят договор. Но сначала — выберите модель. Мэри, позвони Берни, пусть захватит портфолио.

Наш фотограф примчался тут же. Минуты не прошло.

Фермер открыл папку со снимками, начал, причмокивая, рассматривать девушек. Он явно был человеком, привыкшим оценивать качество продукта внимательно и без суеты.

— Вот эта, — наконец произнёс он, ткнув пальцем в фотографию. — Она мне нравится. Лицо хорошее. И волосы — как у моей дочки в молодости.

Я посмотрел. Пегги — крашеная блондинка, какая-то знакомая фотографа. Грудь четверка, большая. Но сама невысокая и с веснушками. Хороший выбор, надо сказать.

— Отлично. Договаривайтесь, — я кивнул девочкам. — Оформите всё как положено.

Если бы нам еще пяток таких тысячи долларовых рекламодателей в журнал, наш дефицит сильно бы подскоратился. Морковь… мнда. Я то думал, что мы будем двигать дорогие часы, машины, яхты… Но всему свое время. Пойдет пока и морковь.

— Да, мистер Миллер!

Хоакин снова встал, протянул мне руку.

— Спасибо. Слышал про вас всякое. Но вы нормальный человек.

— Нормальней многих, — согласился я и пошёл дальше.

***

Редакционная планёрка у Фреда была в самом разгаре. Я услышал её ещё из коридора — по гулу спорящих голосов, смеху и характерному звуку кофейных чашек, которые ставят на стол с излишней горячностью.

Я заглянул в ньюс-рум, увидел, как Синклер, стоял во главе стола и что-то объяснял, чертя в воздухе невидимые схемы. Вокруг него сидели журналисты: пять человек, четверо мужчин и всего одна женщина - Дженет. Высокая, плоскенькая и как говорится “с лица воду не пить”. Единственный плюс - огромные, голубые глаза и густые ресницы. Говорила она писклявым голосом, постоянно краснела. Была она в редакции, что называется “на посылках”. Принеси, подай, типа стажера. Вот и сейчас она сидела и стенографировать встречу.

Я зашел в комнату, сел справа от Фреда.

— Что обсуждаем?

— Тема второго номера, — сказал он сразу. — Вот сидим, ломаем голову.

— И что уже придумали?

— «Первые», — Синклер закурил сигарету. — Первая красавица страны...

— Первые деньги, — начали накидывать журналисты

— Первая машина…

Я слушал, как голоса перебивают друг друга, как тема обрастает вариантами — хорошими, скучными, неожиданными. «Первые» — это была хорошая идея. Сильная. Было в этом что-то настоящее.

Но чего-то не хватало. Чего-то живого. Человеческого. Того, что заставляет читателя оторваться от кресла и сказать вслух: «О, и у меня было что-то похожее!»

— «Первые» — хорошая тема, — согласился я. — Но нам нужны личные истории. Истории людей — мужчин и женщин — про первый раз.

Пауза.

Такая пауза, которая бывает, когда в комнате все всё поняли, но никто не хочет быть первым, кто это скажет вслух.

— Первый... секс? — Синклер формулировал осторожно, как сапёр.

— Именно. Красивые истории. Без пошлости, без грязи — живые, человеческие. У каждого оно было. И у каждого — по-своему. Это и есть то, чего не хватает нынешним журналам — настоящей жизни.

— А смешные можно? — подала голос Дженет из своего угла, не отрываясь от блокнота.

Все на нее с удивлением посмотрели.

— Ну давай, — согласился я. — Слушаем.

Дженет отложила карандаш. Поправила волосы.

— Это у меня случилось в шестнадцать лет. Родители отправили на всё лето в скаутский лагерь. Лагерь хороший, всё замечательно, только танцулек не было. Совсем. А мне хотелось. Ну и решила я как-то выбраться на местный взрослый дансинг в соседний город...

В комнате стало тихо — той особой тишиной, которая бывает, когда люди слушают по-настоящему. Такой откровенности никто не ожидал от этой тихони.

— Удалось пробраться. Я высокая — метр семьдесят — и выглядела постарше, чем была. Накрасилась еще. Меня сразу пригласили на медленный танец. Парень, взрослый, красивый. Я в восторге: первый раз на взрослом дансинге, и сразу внимание! Потом пошли на лавочку. Он меня обнял, поцеловал... Я думаю: вот класс! А он шепчет: пойдём в машину. У него «Бьюик» старенький на горке стоял.

Синклер аж забыл про сигарету. Все смотрели на Дженет .

— Сели на заднее сиденье. Он начал лапать, полез под юбку...

Журналисты переглянулись. Кто-то немного покраснел. Кто-то наоборот — прикрыл лицо папкой. Дженет лишь поправила волосы и посмотрела на всех с лёгким лукавством — как кошка, которая знает, что за ней наблюдают, и которой это совершенно всё равно.

— Ну, я ему дала. А в самый ответственный момент — «Бьюик» снялся с ручника от наших... плясок. Тихонько так покатился под горку. А там внизу пекарня. Ну мы со всей дури и влетели прямо в витрину!

Смех начался сначала у Фреда — он просто не смог сдержаться, — потом перекинулся на остальных, как пожар в сухую погоду.

— Слава богу, людей не было — вечер уже, пекарня закрыта, — продолжала Дженет спокойно, перекрывая смех. — Вылезаем голые. Голова кружится. Всё в муке. Вот так лишилась девственности.

Хохотали все. Я тоже — впервые за много дней по-настоящему, от живота.

— Годится, — сказал я, когда немного успокоились. — Фред, запиши. Пустим в юмористическую рубрику. Дженет, ты молодец.

— А что потом было? — не выдержал Синклер. — Ну, после пекарни?

Дженет вздохнула — с той интонацией, с которой вздыхают люди, вспоминая несправедливость мироздания.

— Отмылась кое-как, оделась. Пришла обратно в лагерь — а там меня уже вожатый поджидает. Суровый такой дядька, весь в добродетелях. Ну что, говорит, нагулялась? И едва ли не развратной женщиной меня называет. Назавтра — весь лагерь построили. Меня при всех отчитали за самовольную отлучку и выгнали.