Страница 550 из 592
С моих губ сорвался полузадушенный сладостный стон от распирающего изнутри ощущения горячей наполненности, и я уткнулась ему в шею, часто дыша и откровенно наслаждаясь тем, как плавно, но уверенно он заполняет меня собой до предела.
...Боже... как же хорошо…
Ох… кажется, я сказала это вслух… вернее, простонала, чем вызвала просто до жути пошлую ухмылочку на бархатных губах напротив.
--- Так хорошо, что не можешь держать это в себе, да, малыш? - хрипло мурлыкнул Чонгук, глядя на меня снизу вверх из-под ресниц полуночно-темным взглядом со вспыхивающими в его бездонной колдовской глубине обжигающе золотыми искрами, хоть прекрасно знал ответ.
--- Бессовестный... Наглый... самодовольный... пират... - шепнула я на выдохе, вновь прижимаясь к его мягким, но слишком болтливым губам, без слов приказывая:
«Помолчи, любимый… просто… Помолчи…»
И к счастью, эти губы подчинились и занялись намного более приятными вещами, чем пустая болтовня.
Они обжигали, так же, как и руки, пока их хозяин безраздельно владел моим телом, заполняя собой каждую его клеточку.
Он входил невероятно плавно, крепко сжимая мои бедра, и никуда не спешил, направляя мои движения и задавая размеренный, гипнотический ритм.
Его горячие губы не стеснялись абсолютно ничего, с упоением лаская каждый доступный им сантиметр моей обнаженной кожи, оставляли обжигающие следы на шее, плечах и ключицах, блуждали по груди, дразня жаркими поцелуями-укусами затвердевшие до сладкой боли соски, и вскоре одурманили меня настолько, что я полностью потеряла связь с реальностью и вся превратилась в обнаженную, откровенную чувственность, жаждущую лишь все больше и больше удовольствий.
И, разумеется, этот порочный демон-искуситель не собирался мне в них отказывать.
Запрокинув голову в его раскрытую ладонь, я самозабвенно отдавалась ему, давно потеряв последние понятия о приличиях и полностью подчиняясь его воле, теряя себя без остатка в его обжигающей, сводящей с ума страсти.
Но мне было достаточно того, что мой личный дьявол был доволен и буквально упивался своей властью надо мной, хриплыми стонами и жаркими ласками лишь поощряя открываться ему ещё больше, выпускать на волю все свои самые темные, самые порочные и запретные желания, которые он готов был исполнять всю ночь напролет, и потому с моих зацелованных им и припухших губ все чаще слетали откровенно пошлые, просящие стоны, а между ног уже буквально хлюпало от его уверенных ритмичных толчков.
Чонгук хотел сделать меня мокрой и грязной и у него это получилось без особых усилий, ведь с ним мне и самой безумно нравилось быть такой...
Быть жаждущей, вожделеющей, раскрепощенной... Напрочь лишённой всякого стыда и предрассудков.
Быть настолько свободной, насколько это вообще возможно.
И в его жарких объятиях я становилась именно такой, ловя чистейший кайф от этой свободы и вседозволенности, ведь, на самом деле... Ким Розэ вовсе не являлась той правильной и хорошей девочкой, которой Чонгук поначалу меня считал, и наша судьбоносная встреча лишь запустила механизм моего становления той, кем я должна была быть, и лишь показала, что в глубине души я всегда была такой же бунтаркой, как и он.
Два крыла одной души всё-таки...
Мои мысли невольно улетели в высокие материи, так как поначалу наш секс был медленно вдумчивым, неторопливым и почти тантрическим, и я словно качалась на мягких волнах, сидя на бедрах Чонгука, утопая в его нежности и пылких поцелуях и чувствуя, как он проникает в меня с каждым плавным медленным толчком до упора и выходит так же тягуче медленно, словно смакуя это удовольствие по капле и желая прочувствовать каждый миллиметр нашей соприкасающейся плоти, но мой ласковый тигр никогда не отличался стальным самоконтролем, когда дело доходило до секса. Его поцелуи становились все жарче, все ненасытней, и эти ласковые волны слишком быстро превратились в самый настоящий огненный шторм, сметая все на своем пути, и меня накрыло с головой его обжигающей страстью, стремительно утягивая в самые темные глубины, где не было ни света, ни воздуха, но он заменял мне его своими поцелуями, своими горячими губами, прогоняя глубоководный холод и целуя так жадно и властно, что вскоре я ослабла настолько, что превратилась в покорную куклу в его сильных руках, позволяя ему уверенно вести меня в этом древнем страстном танце, который он знал так хорошо.
Стремительно теряя контроль, Чонгук крепко сжимал мои бедра, насаживая на себя все резче, все глубже, и целовал без остановки, не давая опомниться и вынырнуть на поверхность из этой огненной пучины,
сминая мои губы крепкими, подчиняющими, ломающими волю поцелуями, и мне оставалось только следовать да ним, как и всегда.
Недолго же он позволил своей госпоже побыть госпожой...
Но, отдавшись на волю чувств, что стремительно утягивали меня в хорошо знакомый мне огненный омут, я уже дрожала, как в лихорадке, сжимая его плечи и неосознанно царапая их ногтями, почти задыхаясь от того, насколько глубоко он входит, насколько крепко держит, прижимая к себе, и буквально упивается своей властью над моим податливым телом, пьет мои стоны и дыхание, как нектар богов.
Я же... была совершенно покорена и околдована им.
Чонгук часто называл меня колдуньей в той, другой жизни, и даже сегодня это неосознанно слетело с его губ, но мне очень хотелось поспорить о том, кто кого сильнее околдовал.
Конечно, если бы он позволил мне это.
Но сейчас он позволял мне только стонать и дрожать, задыхаясь от наслаждения в его крепких, невыносимо жарких объятиях.
И мне следовало бы знать, что, хотя он и позволил мне оседлать его и побыть сверху, притворившись послушным ручным котиком, но это была лишь номинальная власть, ведь хищная тигриная сущность Чонгука по-прежнему все жёстко контролировала: и меня, и наш секс, и только он решал, когда мы рухнем в звёздную пропасть.
Жаркий дурман все сильнее заволакивал мое сознание, заставляя практически терять связь с реальностью, и сквозь шум волн в ушах в него с трудом пробился его глубокий бархатный тембр:
- Детка, посмотри на меня... - и я послушно распахнула ресницы, опуская расфокусированный взгляд на его красивое сосредоточенное лицо.
И почти перестала дышать оттого, насколько он был прекрасен.
Темная челка падала ему на лоб, покрытый испариной, скулы раскраснелись, а глаза потемнели почти до полной черноты, как во время лунного затмения.
Чонгук смотрел на меня из-под ресниц таким же затуманенным, пронизывающим до дрожи взглядом бесконечно долго, а затем, властно сжав мой подбородок, притянул к себе, жарко выдохнув в самые губы:
- Я люблю тебя.
И хоть он тысячи раз признавался мне в этом, но признания, произнесенные во время занятий любовью, когда мы были максимально открыты друг перед другом, всегда были особенными, и я задрожала, ощутив их не только сердцем, но и всем телом, отозвавшимся сладкими мурашками и трепетным покалыванием на кончиках пальцев.
Я люблю тебя.
Эти три слова были словно магическое заклинание, клятва, навсегда скрепляющая наш союз, наш брак, наши жизни и наши судьбы, переплетая их нити и превращая в цельное полотно одной общей судьбы.
"Навсегда твой..." - безмолвно клялись его глаза.
"Навсегда твоя..." - так же без слов отвечали мои.
Из вечности в вечность.
И даже после нее...
- Я люблю тебя, - эхом отозвалась я, вкладывая в эти слова всю душу, и Чонгук бережно обнял мое лицо и прижался своим горячим лбом к моему, на миг замерев и прикрыв пылающие колдовским темным огнем глаза, а затем хрипло выдохнул, прежде чем смять мои губы новым обжигающим поцелуем: