Страница 56 из 96
Она молчала.
Спустившись вниз, я растопил печь, забросив в ненасытную топку охапку сухих веток и бересты. Пламя с жадным треском принялось пожирать дрова, и вскоре по дому поползло живительное тепло.
Растопил снег в ведре, я смыл с себя дорожную грязь, пот и усталость. Накинув свежую рубаху, я взял из своей походной сумки бутылёк с укрепляющим зельем и повесил на пояс кинжал. Снова поднялся к ней.
Воздух в спальне уже потеплел, запотели стёкла в единственном окне, но лицо пташки оставалось мраморным. Будто заледенела сама её кровь. Внутренний зверь рычал, требуя действий — отогреть, разбудить, вернуть.
Я сел на край кровати, взял руку пташки — такую маленькую и хрупкую, что её легко было скрыть в своей ладони. Стал нежно растирать её ледяные пальцы, согревая своим дыханием и теплом собственной кожи.
— Малышка, — пробормотал я. — Ты сказала, что хочешь уйти. Но… я не могу тебе позволить. Понимаю, тебе это может не понравиться. Возненавидишь меня за это. Но… тут ничего не поделать.
Я хотел продолжить, но вместо этого сжал челюсти так, что заныли скулы. Пожалуй, я не знал, как облечь в слова то тяжёлое, горячее и бесформенное чувство в груди, что давило на рёбра.
Почти всю жизнь, что я помнил, — это был бесконечный, изматывающий поход за смертью. В холоде, во мраке, в борьбе — с бурей, с проклятием, с волками. Любой убитый осквернённый — чья-то мать, чей-то сын, чьё-то несбывшееся’завтра'. Каждый умрёт. Лишится разума. Станет монстром. Вопрос лишь когда… Сегодня? Завтра? Через час?
И ты идешь, не оглядываясь, потому что оглянуться — значит сойти с ума, оплакивая бесконечные потери. Ты просто идешь вперёд, переставляя ноги, которые стали чужими, тяжелыми, будто к ним приковали гири изо льда. Но ты упрямо тащишь своё израненное тело, прорубая путь сквозь кромешную тьму к единственному лучу — тому самому, о котором когда-то пророчил Слышащий. Лучу, что может вывести к свету.
И вот я дошёл.
И этот свет оказался в моих руках.
Не ослепительный и жгучий, а тихий, хрупкий, дрожащий.
С глазами цвета летнего неба после грозы, с золотистыми локонами, что пахли вишней, с робкой улыбкой, которую хотелось беречь пуще собственной жизни. И вот мой свет лежит на моих руках и шепчет: — Я не хочу больше быть. Я желаю погаснуть.
Так я видел пташку.
Как луч. Который я не мог потерять.
Поэтому сейчас я подтянул пташку на свои колени, приподнял её голову. Затем размял её челюсть, набрал в рот горьковатого зелья и, склонившись, перелил его в её приоткрывшийся рот. Мои губы коснулись её губ — холодных, мягких.
Я осторожно массировал горло Элизы, пока не почувствовал рефлекторный глоток. Эта процедура стала нашим ежедневным ритуалом. Как и сон в обнимку, когда я пытался согреть её своим телом, и тщетные попытки вытянуть Элизу за струну, что связывала наши души.
Порой это приводило к тому, что я проваливался в сны пташки.
Странные, обрывочные видения: мы гуляли по праздничному городу, сидели у костра, я целовал её губы… а в следующий миг уже заносил над ней меч.
Тьма больше не появлялась. Но я не мог влиять на видения — только смотреть. Что значили эти картины — я не знал. Но после каждого такого погружения алаара на её плече пускала новый, причудливый росток.
Я провёл рукой по волосам Элизы, распутывая золотые пряди. Затем откинул край одеяла и раздвинул ворот её одежды.
Кожа на плече девушки теперь была разукрашены дивным узором алаары.
За четыре дня метка расцвела. Нежные, как морозные кристаллы, линии потянулись вверх, к шее, и вниз, к груди, сплетаясь в сложный, дикий и прекрасный узор. Он был на магические руны, что сама вьюга вывела на её коже.
Я прикоснулся подушечками пальцев к центру узора. И сквозь связь хлынула волна тепла. Связь стала плотной, звенящей, как натянутая тетива. Она была реальнее всего, что окружало меня.
Столб ведьмы был уже близко. До него — меньше дня пути.
Но Элиза с каждым часом погружалась глубже. Её душа, которую я яростно цеплял и тянул к себе, теперь просто висела на том конце нашей связи, безвольная и безразличная.
Зверь внутри зарычал с новой силой, отчаянно и требовательно.
Её надо было будить. Сейчас.
Даже если она не захочет просыпаться. Даже если ей не понравится способ.
«Даже если мне придётся вытащить её из бездны силой», — подумал я, вытянув со своего пояса кинжал.