Танго с Пандорой

Еще в 1924 году было принято решение о дезинформации, когда стало понятно, что большую разведывательную активность в отношении Советского Союза проявляет не только сама Польша, но и Франция через ее территорию. Через Эстонию разведку вели Япония, Англия и Германия, но немцы все же в меньшей степени.

Вычисленных в СССР агентов основательно загрузили дезой. По поручениям из их центра советский Центр подготавливал материалы, в том числе подлинные приказы или копии, если знали наверняка, что они уже имеются у поляков, эстонцев и французов. Ну а уж доработанные дезинформационным бюро документы само собой. Бюро работало не покладая рук.

В тот момент об усилении Красной Армии и тем более воздушного флота и речи не шло, но именно это исподволь методично внушалось противнику. Утверждалось об увеличении численного состава конницы, пехоты, артиллерии, в особенности тяжелой, бронесредств. Даже штаты стрелковой дивизии, рассчитанные для военного времени, передавали через каналы, которые внушали полякам доверие.

Как сообщала Ида, проверяли данные целый год, в итоге сведения «подтвердились», и французы, и поляки поверили. Все это позволяло СССР избежать внезапного нападения с запада. Достались полякам даже ведомости месячной военной продукции, если им верить, то на сорок процентов увеличилось производство винтовок, на девяносто процентов — пулеметов и на сто пятьдесят — орудий.

Вся эта работа привела к тому, что военный министр Польши перед Сеймом отстаивал увеличение военного бюджета, ссылаясь на дезинформацию, тщательно подготовленную Разведупром.

Ситуация с дезинформацией стала необходимой и успешной, но все же сиюминутной победой Разведупра. Побочный эффект вызвал усиление подготовки западных стран к войне с СССР и увеличение расходов на военную промышленность. Берзин к началу тридцатых годов стал эту работу сворачивать. Она проводилась уже не в тех объемах.

Варшавская резидентура работала, агенты, завязанные на Иду, и из военного министерства Польши, и из генштаба, и из военной разведки, правда, за очень хорошие деньги, выдавали почти все секреты военного ведомства. Она потратила на гонорары не одну тысячу долларов. Кроме того, на радиосеансах посылала в Центр информацию и от других групп польской резидентуры, с немецкой пунктуальностью выходя в эфир.

…В один из вечеров постучали в дверь небольшого дома с соснами во дворе, квартиру в котором Ида снимала в пригороде Варшавы. На втором этаже коттеджа с отдельным входом жила семья армейского капитана. Ида мирилась с этим соседством, поскольку так дешевле была аренда, а Разведупр часто увещевал в шифровках сократить траты. К тому же семья капитана эту виллу использовала как загородный дом, имея квартиру в самой Варшаве, и бывала тут довольно редко.

Выглянув из бокового окошка и убедившись, что опасности нет, Ида открыла. Перед ней стоял Макс Шульц — ее муж собственной персоной. С полей его шляпы стекали струйки дождя.

Сюрпризом для Иды его появление не стало. Из Центра ей сообщали, что он вот-вот прибудет.

Макса попросил заехать в Москву его знакомый журналист, сказав, что знает Иду лично и это чрезвычайно важно для нее. Причем поездку просил держать в глубокой тайне. «Там тебя встретят», — пообещал журналист. Макса разместили в Москве в конспиративной квартире Разведупра.

С Максом встретился сам Берзин. После разговора с ним Макс смирился, более того, дал согласие сотрудничать с советской военной разведкой. Но пока его только просили подтвердить легенду Иды, ведь она жила одна с ребенком в Польше и всем рассказывала про мужа, который работает в Китае, но скоро приедет.

У Макса была хорошая репутация, он без труда мог устроиться в любое архитектурное бюро в Европе, но Центр принял решение, что лучше ему будет трудиться в Польше корреспондентом редакции крупного архитектурного английского журнала. Таким образом он станет надежной крышей для Иды — полноценная семья всегда производит более благоприятное впечатление, чем одинокая женщина с ребенком. Центр привлекали еще и перспективы переезда Макса в Лондон. Как предполагал Центр, к тому времени, когда эти перспективы обретут реальность, мужа с женой снова придется разлучить. Ида могла понадобиться со своими навыками в другой стране.

После Москвы Макс несколько месяцев провел в Лондоне, пока устраивался на работу в тот самый журнал.

— Не рада? — спросил он, обнявшись с Идой и заметив, что та слегка поправилась.

— Напротив. Очень рада. Генрих будет и вовсе счастлив. Он сейчас спит, но утром…

Они прошли в уютную гостиную, где кресла были обиты по-английской моде тканью с цветочками, на круглом столе вязаная скатерть, сухоцветы в вазе, торшер, газета на подлокотнике. Эта обстановка изумила Макса. Он помнил аскетичную комнату Иды в Берлине. Жена всегда стремилась к простоте и даже подчеркнутой бедности. Без мещанского уюта — всех этих салфеток и букетов.

Он начал понимать, что Ида давно не та пылкая девчонка, горевшая, как факел, коммунистическими идеями. Она умная, сдержанная, осторожная. Даже ее взгляд изменился. Его самолюбие задевало то, что она, женщина, сильнее него. В нем боролись чувства — и любовь к ней, и привязанность, и ревность.

Макс сопоставил все события в Шанхае с тем, что узнал в Москве от седого сурового на вид человека, представившегося Петером, очень влиятельного, насколько понял Макс. Все мероприятия в Китае, бесконечные гости, приглашаемые Идой, ее отлучки, ее волнение в тот день… Макс не мог уснуть несколько ночей в московской квартире, когда понял, что в Китае она уже работала на советскую военную разведку.

Настолько она стала другой, что изменила все свои привычки. И даже дом ее обставлен так, словно перед ним иная женщина, ему совершенно неведомая. Эти ее новые качества будоражили Макса и вопреки его стереотипам относительно места женщины в этом мире неожиданно оказались очень привлекательны для него. Однако он уже сошел не на той станции, и понимание этого повергало его в отчаяние, особенно когда Макс узнал о беременности Иды.

Он скрипел зубами, Ида его игнорировала. Она занималась с Генрихом или, оставив сына с няней, уходила на работу в газету. Когда Макс все же успокоился, у них установились спокойные отношения, больше напоминающие братско-сестринские. Он помогал по дому, оставался с Генрихом, когда не могла няня, не задавая лишних вопросов, — Макс надеялся не восстановить прежнее, а создать новое. Однако Ида словно и не замечала его усилий. Она была погружена в себя, ей хотя бы дома, наедине с близкими, не приходилось быть в определенном образе, контролировать каждый свой жест и слова.

Мысли ее занимало новое задание Центра, следуя которому требовалось выехать на неопределенный срок в Данциг и там оказать помощь оперативной группе. У нее и Макса работа была в большей степени связана с Варшавой, но требование Центра не обсуждалось.

К удивлению Иды, муж довольно спокойно воспринял свое первое задание.

— В Данциг так в Данциг, — пожал он плечами. — Попрошусь от журнала туда в длительную командировку. Ганзейский период, готический стиль зданий, средневековое зодчество. Костел Пресвятой Девы Марии, фонтан Нептуна, Королевская часовня, двор Артуса, где внутри дворца к тому же шикарный интерьер, самая большая в мире кафельная печь, а еще городская ратуша. Там работы мне хватит как минимум на полгода.

Ида слушала его и улыбалась. Теперь она узнавала своего Макса, в которого влюбилась девчонкой в Берлине. Остроумный, легкий в общении, невероятно эрудированный.