Танго с Пандорой

В дом Иду пустили, напоили кофе в полутемной гостиной, где пахло, как в зоологическом берлинском музее, препаратами и старой шерстью от чучел животных. И старуха в старомодном платье до пола, пучеглазая, казалась таким же чучелом с седой высокой прической и лорнетом на шнурке.

С легкостью Ида, даже не задавая вопросов, узнала, что оба сына женщины живут в городе, кутят напропалую, проиграли уйму денег на бегах, скоро и старуха останется без дома, они и его заложат. «Если бы не поддержка…» — начала было она и осеклась. После этих слов замкнулась. Объяснила, как ехать к дому, снятому Идой и ее мужем. Нехотя пригласила заезжать в гости вместе с ним. Ида сердечно поблагодарила.

На следующий день прислала женщине собственноручно приготовленный штрудель. Отвез его Мануэль и оставил прислуге, потому что ему сказали, что никого нет дома, однако он явно видел легкий блеск лорнета между планок жалюзи.

Когда он вернулся в их с Идой дом, то сказал, что им не стоит больше соваться к старухе.

— Она что-то почуяла. Или, того хуже, посовещалась с сыном… Здесь нет телефонной связи, но она могла послать слугу в город.

— Это плохо, — кивнула Ида, — но, с другой стороны, увидела мужчину и напугалась. Ты же не шел к их дому, размахивая штруделем, и не кричал, что это от благодарной Эльзы. Что ты смеешься?

— Нет, штруделем я не размахивал, — он подошел к Иде и приобнял ее за плечи. Она не оттолкнула его. — Ты неунывающая оптимистка. Старуха наверняка бы вышла, после того как прислуга ей передала, что пирог от Эльзы. Но она только таращилась в просветы жалюзи. Если все же с сыном она общалась на наш счет, мы с тобой успешно засветились оба. Что будем с этим делать? Еще вчера мы собирались мчаться в Сальвадор и достать его там.

— Отсидимся здесь, — решила Ида. — Не будем делать попыток сблизиться с его матерью. Надо усыпить бдительность. Если она по наущению сына захочет нас проверить, то заявится сама. Или он прибудет из Сальвадора. Если нет, просидим спокойно недельку, может, две и уедем тоже.

Она подумала с сожалением, что не работает пока еще радиосвязь. А уж до Латинской Америки сигнал и вовсе пока не дойдет. Только в Европе предполагалось организовать сеть радиопередатчиков, причем обеспечить ими как сотрудников Разведупра, так и ОГПУ.

Ида как раз перед отъездом в Бразилию прошла в Москве обучение радиоделу. Оно проводилось загодя и довольно активно среди разведчиков Разведупра. Хотя специальных радиостанций советские предприятия еще не изготавливали, уже вовсю шла подготовка разведчиков-радистов. Основной упор делался не только на использование самого приемника, но и на умение собрать его самостоятельно из подручных средств. Поэтому конструкцию максимально упростили. Главное, чтобы выполняла свои функции. Далеко сигнал не добивал, поэтому предполагалось передавать сообщения в Центр через целую цепь радиостанций, раскиданных по Европе. Это увеличивало риск перехвата вражескими специалистами, от радистов требовалось как можно быстрее передавать сведения, поэтому на ключе все работали виртуозно.

По такому же принципу их с Григорием обучали в прошлый ее приезд в Москву — собирать взрывные устройства и изготавливать взрывчатые вещества из подручных материалов, доступных в стране пребывания. Ида легко справлялась с технической, практической стороной — собирала передатчики, переключатели постоянного тока, приемники, механизм настройки волн, изучала методы шифрования. Разве что с теорией по радиоделу буксовала и легкомысленно отмахивалась от преподавателя, мол, я девушка, мне позволительно. Однако преподаватели дали ей самые высокие оценки. Она прекрасно освоила новую профессию, порядок организации радиосвязи с Центром и как это делать максимально безопасно для себя и для общего дела.

Мануэль кивнул:

— Возьмем паузу. Твоя разведка боем, очевидно, не сработала.

Они оказались вдвоем в уединении, где на много миль ни единого человека, нет света — керосиновая лампа, в гулких комнатах с бетонными стенами и каменными полами, в духоте, в назревающем сезоне тропических ливней тишина.

Ходили тучи над каатингой, но к вечеру уплывали за горизонт, словно не решаясь пролиться. В дом заползали огромные вараны, в саду бродили дикие козы и объедали уцелевшие после долгой засухи кусты.

Сближение, наметившееся еще в Подмосковье между Идой и Мануэлем, неизбежно приобрело необратимый характер. Ида понимала, что им не быть вместе, но с ним ей было спокойно и легко от осознания, что он такой же, как и она, он все понимает.

В спальне был полумрак, все ставни на окнах закрыты. Как будто они вдвоем отгородились от мира. Амбразуры-жалюзи пропускали только лезвия солнечного света, рассекавшего полумрак.

— Мы скоро расстанемся, — шептала она.

— Мы скоро расстанемся, — как эхо вторил ей из полутьмы Мануэль. — Это ничего… Мы все равно будем вместе.

Ни у нее, ни у него не возникала мысль бросить все, уехать, скрыться ото всех вдвоем. Им неинтересно было доживать свой век без того азарта, с каким они жили. Авантюристы? Да. Подвижники? Да. Верившие в святость дела, которому служат? И это про них.

Ида ходила на конспиративные встречи с агентами под носом у польской полиции и дефензивы [

Дефензива — контрразведка

], в тот момент даже не задумываясь об оставленном с сестрой Генрихе… А в варшавском доме, где жила с соседями, зачастую оставляла сына с няней. Так же и Мануэль — его агенты из министерства обороны и министерства иностранных дел Аргентины были людьми заметными, их деятельностью могла заинтересоваться контрразведка.

— Дети, кухня, церковь… Это то, что меня ждало бы, останься я в Германии или с мужем. Хотя он не был настолько набожным, как его родители. — Ида накинула шелковый длинный халат на обнаженные красивые плечи и пересела с кровати на пуфик у зеркала. Смотрела на Мануэля через отражение. — Он хороший человек. Добрый, но ему сложно понять и мои устремления, и уж тем более то, что я дала согласие работать на советскую военную разведку.

— Он недооценивал тебя…

— По его представлениям, даже переоценивал. Нет, просто у него сложилось обо мне определенное мнение, а я не хотела развенчивать этот образ. И для него меньше волнений, и для меня безопаснее. Я не стремилась ему что-то доказать. Человек, убежденный в своей правоте, слеп. Я буду ему доказывать, что я разведчица, а он рассмеется в лицо и скажет, что я фантазерка, а если продолжу настаивать, рассердится и попросит прекратить дурачиться.

— А ты хотела, чтобы он знал? — Мануэль взял с тумбочки сигареты и закурил.

— Мне в принципе все равно. Осознание, что я делаю серьезное, большое дело, затмевает собой все меркантильное. Это прямо-таки окрыляющее чувство. Ты наверняка чувствуешь нечто схожее.

Мануэль покивал и нехотя сказал:

— Я, может быть, женюсь.

Ида улыбнулась:

— Я, может быть, тоже… Мне не хочется туда возвращаться. В Европе сейчас спертый воздух.

— Ты знаешь, мне кажется, в Европе сумятица. Все мельтешат словно в танце — то с одним заключают соглашение, то с другим договор, с третьим — пакт, причем каждый раз с разными, но всегда против России. На самом деле они не друг с другом танцуют в порыве страсти, а с Пандорой, и каждый уговаривает ее именно ему приоткрыть крышку ларца. Но кому бы она ее ни открыла, всех накроет покрывалом войны и смерти. Это как фотограф накрывается черной тканью: сам в темноте, духоте и пыли, а снаружи улыбающиеся лица — там свет и мир. Нас вынуждают быть фотографами, фиксирующими чью-то радость и смех, однако нашему поколению этого не видать. Боюсь, что и наши дети и внуки не смогут обрести безмятежный покой. Не удалось уничтожить Россию в Гражданскую, не удастся и теперь. А ведь если не удастся, они не прекратят попытки. Идея быть первыми во всем разъедает им душу и сжирает здравый смысл.