Танго с Пандорой

После войны, разумеется, влияние немцев поубавилось, но к концу тридцатых начала подниматься новая волна интереса Германии к Латинской Америке. Сюда приезжали все новые и новые специалисты — учителя, банкиры, торговые агенты и многие другие, гонимые не только поисками лучшей доли, но и курируемые разведкой.

Мануэль нанял в Мексике управляющего рудником, и это заметно облегчило ему жизнь. Парня он подобрал толкового и нежуликоватого. Стал совладельцем Аукционерного общества по эксплуатации ртутных рудников. Договоры по поставкам ртути он заключал и с японцами, и с американцами, докладывая в Центр о новых знакомствах и контактах не только в деловых, но и в дипломатических кругах этих стран.

Из Центра ему последовало приказание отправиться в Бразилию. Речь шла о переговорах с возможными новыми партнерами. Добыча золота связана с использованием ртути, поэтому поездка в Бразилию назревала. На пароходе «Эвон», конечно же, со всеми удобствами — пассажиром первого класса.

Но поездка должна была отнять у него уйму времени, к тому же не удалось бы видеться продолжительное время с Лусией. И это огорчало.

Сообщение с помощью гидросамолетов обещали запустить только года через два из Нью-Йорка до Буэнос-Айреса и Рио-де-Жанейро. А железнодорожное сообщение использовалось в основном для грузоперевозок. По штатам блуждали повстанцы из числа армейских офицеров, поднявших восстание еще в 1924 году в Сан-Паулу с целью свергнуть правительство Бернардеса под руководством отставного генерала Лопеса. Восстание правительственные войска подавили, но повстанцы успели увести основные силы из Сан-Паулу, которые правительство обстреливало из артиллерии, и рассеялись по стране, начали вести партизанскую работу, пытаясь спровоцировать массовое восстание. Их называли колонной Протеста, поскольку они постоянно перемещались. В этом году, насколько знал Мануэль, остатки колонны вытеснили в Боливию. Но чувствовать себя в безопасности в Бразилии не приходилось никогда. Народ там горячий.

На пароходе «Эвон», шедшем в 1913 году из России в Буэнос-Айрес с заходом в порт Рио, прибыла труппа «Русского балета», в составе которой был Вацлав Нижинский. В 1917 Мануэль, еще будучи Григорием Кратом, видел его последнее выступление в театре Колон в Буэнос-Айресе в балете «Видение розы». Теперь довелось побывать на том же судне.

Несколько дней в каюте, вечера в салоне с танцами и игра в робберный бридж. Джентльмены в смокингах, дамы в вечерних платьях. Витали запахи духов, одеколонов, дым сигар и сигарет, которые курили и женщины, используя длинные изящные мундштуки, аромат жареной рыбы, вареных лобстеров и тропических фруктов.

Сидя за круглым столом в компании попутчиков, Мануэль попивал белое вино, поданное к рыбе, и размышлял, сколько сейчас на корабле таких, как он. Люди искушенные всегда замечают себе подобных. Мануэль хотел бы видеть сейчас рядом с собой Лусию. Но Центр однозначно распорядился, что ехать ему необходимо одному.

Лусия, профессиональная танцовщица, показала бы всем этим снобам, как надо веселиться и танцевать. Она из их же среды, но такая свободная, легкая, веселая… Ни малейшего намека на заносчивость или манерность. Но, возможно, это только по отношению к нему, ведь Аугусто говорил, что до появления Мануэля Лусия была менее приветлива с окружающими.

Последнее время у Мануэля создалось ощущение, что мир переполнен шпионами, как нитями грибницы пронизана почва в старом лесу. Почти все готовились к войне, почти все шпионили за соседями, ближними и дальними, чтобы знать, когда начинать, с кем заключать союзы, а с кем прерывать дипломатические отношения и какой повод для этого подобрать.

* * *

Яркая блондинка в красной широкополой шляпе, в широких льняных брюках, отделанных крупными красными пуговицами на поясе — эмансипе в Рио-де-Жанейро. С яркими красными губами и бледной кожей, пронзительно-голубыми глазами… Сразу видно — дама из Европы с ее более свободными нравами.

Она под зонтиком от солнца прогуливалась по набережной и смотрела на океан. На песчаную полосу накатывали волны одна за другой с пенными гребнями, закручивающимися в воронки в прибрежных камнях. Во время отлива между камней оставалась океанская вода, создавая своего рода купальни.

Но сейчас до отлива далеко. На пляже резвились в основном мальчишки, играли в мяч и гигантские шаги — своего рода карусель, но крутить подшипник, установленный на вершине высокого столба, надо самим, держась за веревку и периодически даже взлетая на бегу. Променад был заполнен людьми, одетыми совершенно по-европейски — местная элита стремилась походить на парижан, сплошь и рядом звучал французский язык.

Из-за особняков набережной, по своей архитектуре напоминающих старую Европу — с колоннами из белого камня, Мануэль шагнул сразу на слепящее солнце и зажмурился, похлопав себя по карманам в поисках солнцезащитных очков. И когда их надел, вместе с горячим ветром, накатившим с океаном, с йодистым запахом вдруг померещился ему ливень в Подмосковье, когда он в доме в Кунцево стоял на деревянном крыльце босиком и пронзительная свежесть пробиралась под рубашку. Пахло травой и огородной зеленью, монотонно лаяла собака на другом конце деревни, и этот звук вплетался в звуки дождя, шлепающего по листьям старых яблонь, по крыше крыльца, в скрип половиц под ногами — и все вместе это дарило покой, который никогда и нигде Мануэль больше не испытывал…

Со следующим порывом пассата воспоминание развеялось как мираж в жаркий день декабря недалеко от тропика Козерога. Скоро пойдут тропические ливни. А пока что дышать в Рио нечем — влажность нечеловеческая, вещи все время влажные. Смуглые лица кариокас не блестят от пота, как лица приезжих, которые изнывают от духоты. Сахарная голова — гора на входе в бухту Гуанабара — казалась отсюда сизой в колышущемся горячем мареве.

Из приоткрытой сумочки, висевшей на плече дамы, торчал краешек газеты. Именно этот знак и увидел Мануэль, когда, завершив переговоры с Алварешем — новым партнером, вышел на набережную Копакабаны в указанном в шифровке месте. Связной еще в Аргентине сообщил, что в Рио состоится встреча с человеком из Центра, который передаст суть задания, предстоящего Мануэлю в Бразилии.

Мануэль подошел с настороженностью: солнце слепило глаза, и он видел только черный, как вырезанный из бумаги, контур женской фигуры с зонтиком. Что-то в китайской стилистике. Фигура пришла в движение, и он услышал знакомый смех. Вздрогнул и заморгал, вглядываясь в незнакомку.

— Неужели не узнал?

Ида впервые назвала его на «ты», а Мануэль, ошарашенный, продолжал молчать, уже приблизившись и разглядев, что это в самом деле она.

— Ты теперь мой муж — Мануэль Санчес, у меня в сумочке наши документы. Мы сейчас же уезжаем в другой штат. Нас ждет машина. Я немка, как и есть на самом деле, Эльза Санчес. Мы из колонистов. Решили переехать в штат Баия из Пернамбуку. Забери свои вещи из гостиницы и встретимся в начале проспекта Рио Бранко. Я подберу тебя. Возьми газету, там твои новые документы. Свои документы спрячь в надежном месте. Лучше не тащить их в дорогу. Ты потом вернешься и покинешь страну снова как Мануэль Родригес.

В газете, которая торчала из сумочки Иды, была статья о новом проекте, который собираются реализовать в Рио: поставить на вершине Корковаду монумент, символ сближения церкви и государства, — статую Иисуса Христа. Был и рисунок статуи: Иисус, держащий в правой руке земной шар, а в левой огромный крест… На кресте покоился прикрепленный липкой лентой испанский паспорт.