Танго с Пандорой

VII. Краковская песенка

Ночью становилось особенно страшно. Стрельба усиливалась, была беспорядочной, словно стреляли больше с перепугу, чем прицельно. Ида прятала Генриха под окно, там лежал матрасик и бутылка с теплой водой, завернутая в одеяло, чтобы не остывала. Сын легко простужался, она поила его только теплым. Сестра Магда со своими детьми — девочкой и двумя мальчишками — отсиживалась в ванной комнате. Там на холодный кафельный пол они накладывали полотенца и купальные халаты и так проводили ночь. Поскольку дети у нее допоздна коротали время за настольной игрой, Генрих бы там не уснул, поэтому Ида оставалась в гостиной одна и с тревогой прислушивалась к стрельбе.

Она-то уже собрала свой небольшой фанерный чемоданчик с жестяными уголками и с полосатым чехлом, сшитым аккуратными стежками еще в Берлине ее матерью, но в Москву вернуться не смогла — в ноябре началось Краковское восстание рабочих…

До этих событий она прекрасно проводила время в компании журналистов, литераторов, музыкантов. Муж Магды, музыкант, собирал дома весьма разношерстную компанию, которая весело танцевала модный тогда фокстрот и слушала свинг, перекроенный польскими музыкантами по-своему, французские легкомысленные мелодии, немецкие и австрийские. В Польше было сильно влияние европейской культуры, только в деревнях еще танцевали краковяк и куявяк.

Ида слушала разговоры, улавливала настроения, нарабатывала связи, чтобы после дополнительного обучения перебраться в Варшаву, как настаивали в Центре. Сестра охотно согласилась взять к себе Генриха. Он, белокурый, голубоглазый, напоминал ангелочка. Послушный добрый мальчик. Однако Ида вынашивала планы все же забрать сына в Варшаву, когда устроится там получше. Она считала, что на женщину с ребенком контрразведка противника обратит внимание в самую последнюю очередь.

В компании появился журналист в один из теплых краковских вечеров, когда за окнами тихо падали желтые листья на Вавельском холме, видневшемся вместе с Королевским замком из дома музыканта Тадеуша Ковальского — мужа Магды. Поверх крыш старых домов города виднелись башни Вавельского собора.

— Могли бы сейчас здесь быть большевики, — рассуждал один из гостей, которого Ида определила как полицейского провокатора. Она воздерживалась высказывать какие-либо мнения в принципе, а в присутствии малознакомых людей тем более. — Если бы они не были настолько самонадеянными…

— Они, кажется, наступали вполне успешно на варшавском направлении, — возразил Тадеуш неуверенно. — Мы же пытались даже вести переговоры с большевиками.

— Их председатель Реввоенсовета Троцкий сказал, что поляки просто не явились на переговоры. А на самом деле, наверное, сами большевики не хотели вести переговоры. Они рассчитывали взять Варшаву. — Он засмеялся, рот у него большой, и оттого казалось, что и зубов у него больше, чем тридцать два.

Ида покосилась на провокатора неприязненно и, чтобы скрыть это, встала из-за стола, взяла блюдо с домашним печеньем с буфета и переставила его на стол гостям.

— Троцкий обратился к красноармейцам: «Герои! Вы нанесли атаковавшей нас белой Польше сокрушающий удар. Тем не менее преступное и легкомысленное польское правительство не хочет мира. Польское правительство уклоняется от мирных переговоров. Его делегаты не являются к сроку, а если являются, то без полномочий. Варшавская радиостанция не принимает наших ответов, или польское правительство притворяется, что не видело их, даже тогда, когда есть расписки варшавской радиостанции. Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира. Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву! Да здравствует победа! Да здравствует независимая и братская Польша!» Как вам это нравится? Какая самоуверенность. Где сейчас красные войска, где сейчас Троцкий? Критику наводит на своих же. Написал письмо в ЦК, которое они тут же запретили рассылать, но слово было сказано. И про бюрократию, и про отсутствие демократии внутри партии…

У Иды напрашивался вопрос, откуда господин хороший узнал об этом письме, если ЦК запретило дальнейшую его рассылку, но вопрос ему вдруг задал молодой еврейский журналист Леопольд Треппер. Он публиковался под псевдонимом Домб в еврейских газетах, в Краков попал из-за лекций по психологии и социологии. Он посещал их в Краковском университете. На Иду Треппер произвел впечатление человека не по годам умного и спокойно-циничного.

— Вы наизусть учите высказывания Троцкого? Странно для человека, который настолько не любит большевиков…

— Вам не понять нашей обеспокоенности, — провокатор явно намекал на происхождение журналиста. И прозвучало это грубо. — Мы встанем первыми на пути ошалевших большевиков, когда они со своими безумными идеями мировой революции ринутся в Европу, едва сейчас поднакопят сил.

— Насколько мне известно из истории, это из Европы всегда нападали на Россию. И хоть я немка, скорее немцы или французы проявят агрессию, чем большевики. И это не связано с какими-либо идеями, правыми или левыми. А просто чувство собственного превосходства и избранности, которое нам, европейцам, к сожалению, присуще. В Советской России голод, насколько мне известно. Им со своими внутренними проблемами разобраться бы.

Она тут же пожалела, что ввязалась в дискуссию, но Магда принесла маковец. И обстановка разрядилась, все увлеклись рулетом с маком и орехами с домашней вишневой наливкой. Все, кроме журналиста, который с любопытством то и дело поглядывал на Иду.

Когда выдалась минута, часть гостей уже проводили, а часть толклась в коридоре, шумно прощаясь с хозяевами, Треппер замешкался в гостиной, заглядевшись на акварель на стене, подаренную кем-то из друзей Тадеуша.

— Напрасно вы ввязались с ним в спор. Этот человек, как мне думается, провокатор. Вызывает людей на откровенность, а затем доносит властям. Вы бы поосторожнее.

— Спасибо. Но я не боюсь.

— Напрасно, — снова повторила Ида.

— Привыкли к нашему бесправию. С какой радостью доносят. Кричат: «Ату его! Он свободомыслящий и особо опасный. Пошатнет наши устои. А мы так хорошо обосновались у власти. Обеспечили себе и своим детям, и внукам золотое будущее, но на всех его явно не хватит. Всех несогласных в тюрьму или к стенке».

Ида не поняла, кого он конкретно имел в виду, евреев или людей вне зависимости от национальности. Она не решилась уточнять. Вместо этого дурашливо, что позволительно женщине, спросила:

— Вы, может, большевик в душе?

— Скорее да, чем нет, — отшутился он, улыбнулся, но глаза оставались серьезными. — А откуда вы взяли, что он провокатор? Он же ваш гость.

— Кто-то из гостей привел его с собой, — она пожала плечами. Хотела добавить, что чует провокаторов еще со времен своей деятельности в Компартии Германии, но, естественно, промолчала.

Она чувствовала, что Треппер одного с нею поля ягода. Однако и таких провокаторов, как он, она тоже встречала. Они убеждают, что нынешний миропорядок несправедлив и ждут от собеседника того, что тот включится в дискуссию и наговорит лишнего. Ида решила порасспрашивать о Треппере знакомых Тадеуша и его самого.

Зять охотно сообщил, что Леопольд хороший журналист, умный человек, но его непременно посадят.

— Невоздержанный он на язык. Увлекающийся, особенно в приятном обществе. Но последнее время тучи над всеми нами сгущаются. В Европе не стало свободы, кругом провокаторы, все за кем-то охотятся. Я бы предпочел уехать куда-нибудь в Латинскую Америку. Тепло, фрукты и подальше от этой гнетущей предвоенной атмосферы. Ты, кстати, вовремя со своим большевистским увлечением покончила, замужество мозги вправляет, — он ей подмигнул.