Танго с Пандорой

Комната над кабаком, пропитанная сладковатым дымом марихуаны, которую курили внизу, алкогольными парами и запахом селедки и лука, с маленьким окном с видом на краны порта еще к тому же наполнилась табачным дымом. Штабс-капитан курил, прохаживаясь по скрипучим половицам.

— Слышал о таком, хотя лично встречаться не доводилось. Меня-то сразу в оборот взяла Полиция безопасности. А с большинством из кронштадтских мятежников работал именно этот Саарийярви. Я разговаривал с ними, они его упоминали. Сотрудник генштаба. Он в Выборге заправляет разведдеятельностью финнов.

— Это верно, — кивнул Андрей. — Но с ним работает некий Розенстрем. Я с ним пересекался в одном солидном обществе. В силу того что я теперь представитель Врангеля в Хельсинки, со мной считаются. Добиться этого было не так сложно. Петру Николаевичу не разорваться на все страны, где действуют белоэмигрантские группы. Он же был председателем и Русского совета. А мы с ним и в Русско-японскую вместе воевали, и в Мировую, Врангель знает меня очень давно. Умный, талантливый человек, но заложник ситуации. Как мне кажется. Слишком многое свалилось на него, и огромная ответственность перед тем островком русского, который оторвало от большой земли и болтает в океане, полном акул наподобие разведок Англии, Франции и тому подобных. Как можно с ними всерьез иметь дело, когда их лозунг во время Мировой войны был «Война до последнего русского», когда мы оттягивали на себя силы немцев, а они нам раз за разом отказывались дать пушки, хотя они у них имелись в достатке. Розенстрем из военной разведки финнов. По большей части он сидит в Выборге, но иногда выбирается в Хельсинки. Вопрос в том, откуда они черпают разведывательные сведения. Очевидно, что лишь на белоэмигрантов или кронштадтских мятежников рассчитывать не приходится. Мятежники в Петроград не сунутся, их разыскивают, они могут только давать информацию, наводку на полезных людей, оставшихся в Петрограде и его окрестностях. Военная разведка финнов опирается на кого-то еще.

— Да, было бы нелишним разузнать. — Иван покусал губы, размышляя и испытывая большое желание взяться за Розенстрема всерьез, но с чего начать, пока понятия не имел. — Лиха беда начало, — сказал он словно бы в ответ на собственные мысли. — Он сейчас в Хельсинки?

— В том-то и дело. Недели две — отчеты, получение инструкций, небольшой отпуск с семьей. В общем, есть шанс с ним познакомиться, попробовать его как-то скомпрометировать, найти бреши в обороне. — Андрей улыбнулся и подмигнул. — Он, опять же насколько мне известно, националист, человек одиозный, крайне правых взглядов. Рьяно, как и все финское руководство, хочет присоединить Восточную Карелию.

— Гремучая смесь, — поежился Иван. — Не проще ли его будет ликвидировать?

— Я бы попробовал сблизиться с ним на почве его националистических пристрастий.

Статный офицер, штабс-капитан Глебов виделся Ивану в форме царских времен, шагающим под знаменем на ряды японцев, виделся бесстрашным, для него воинская честь и Родина дороже жизни.

— А где с японцами воевали?

— В том числе под Мукденом. Наших там полегло… Но и японцев мы побили, — помрачнел штабс-капитан. — Вербовать Розенстрема я бы не рискнул. Слишком уж фанатичный тип. Как мне рассказывали, он опытный диверсант, сам проводил операции и в качестве исполнителя, и в качестве организатора. Нам лучше в одной компании с вами не появляться, но придется. Будем делать вид, что незнакомы. А к Розенстрему вас подведет мой приятель. Вместе воевали. Пока что использую его втемную, но впоследствии я попросил бы вас и руководство привлечь его к работе. Человек надежный.

Иван понял, к чему клонил Глебов, когда говорил о «пристрастиях» Розенстрема. Иван теперь гражданин Финляндии, ему необходимо вести себя с новым знакомым заискивающе, как бы догадываясь, что тот человек высокопоставленный. Возможно, стоит намекнуть, что Розенстрема ему отрекомендовали как очень влиятельного чиновника. Стоит высказаться о преданности Финляндии, давшей ему кров и пропитание, статус и работу. Надо продемонстрировать готовность сделать для новой родины все.

* * *

В большой гостиной, где стены обиты тканью, как было модно в царское время, пахло роскошью — смесью французских духов, дорогого табака, одеколона, высоким положением и чванливостью. Этим салоном-квартирой владел один из сотрудников генштаба, а заправляла тут всем его жена. Как оценил ее про себя Иван, вздорная, злая баба. Худощавая, белобрысая, к тому же кривоногая, губы куриной гузкой, да и говорила она каким-то утробным голосом, который заставлял вздрогнуть каждого, кто его услышал. Все время отпускала ядовитые шпильки в отношении всех гостей, со всеми принималась спорить по любому поводу, выказывая свою необразованность. Непонятно, зачем она их вообще пригласила, если хотела уязвить.

Как чуть позже узнал Иван, она была секретаршей офицера, которого окрутила, как водится. Парень, подававший надежды, не получил после этого ожидаемого повышения. Дураков-то в руководстве генштаба нет, чтобы не оценить моральные качества человека, имеющего положение и тем не менее сделавшего такой нелепый выбор. Он погряз в этих званых вечерах и выпивке, салонное существование сделало его раздражительным и заносчивым. Не имея высокого положения — ни он, ни она, оба были о себе завышенного мнения и поддерживали себя и свой статус только лишь за счет людей высокопоставленных, стоящих выше по положению, которых поили-кормили, которых ублажали и к которым набивались в друзья. Их гости смотрели на них как на обслугу — свысока и с брезгливостью. Но парочка была счастлива в своей ограниченности. Все сослуживцы за его спиной высказывали сожаление по поводу Арви Виртанена, подававшего когда-то большие надежды в качестве аналитика.

Поэтому Иван за весь вечер, проведенный в гостях у Виртаненов, старался избегать общества Сату Виртанен и ее мужа, вынужденно пообщавшись с ней лишь при входе, в просторной светлой прихожей, где вручил хозяйке круглую коробку рябинового мармелада от Карла Фазера Pihlaja. Рецепт Фазер добыл в России.

Иван пришел с приятелем Глебова Александром Федоровичем Сергеевым — человеком тихим, обаятельно-скромным, чуть полноватым, с короткими вьющимися волосами, которые, как ни стриги, ложились волной. Голубые глаза, чуть опущенные у висков, делали его похожим на грустного Пьеро. Не верилось, что этот человек георгиевский кавалер и воевал с японцами. Домашний его облик не соответствовал образу воина и героя.

Еще в прихожей стали слышны звуки рояля, а уже в гостиной они услышали начало знакомой им обоим песни «На сопках Маньчжурии», написанной сослуживцем Глебова и Сергеева — Шатровым:

На сопках маньчжурских воины спят И русских не видят слез.

После этих слов песни Сергеев явно занервничал, достал платок из кармана жилетки и промокнул глаза. Исполнял песню Глебов, и Ивану померещился в этом его исполнении в данном рафинированном обществе определенный вызов. Но он мог себе позволить многое. Все тут знали, что за ним стоит фигура черного барона Врангеля.

Уже за обедом Ивана посадили рядом с Розенстремом, крепким финном с грубоватой внешностью человека спортивного и внешне недалекого. Но впечатление было обманчивое. Он во все время обеда вел себя сдержанно, единственное, о чем спросил Ивана, не будет ли тот столь любезен, чтобы подать ему солонку. О том, чтобы завязать с ним разговор и речи не могло быть. Все наполеоновские планы Ивана рушились.

Помог случай. Он вдруг заметил в какой-то момент, что оказавшаяся рядом с Розенстремом хозяйка незаметно положила крошечную записку под салфетку около его тарелки. Розенстрем так же незаметно ее забрал и спрятал в карман.