Страница 29 из 61
Куратор тряхнул списком.
— Тут из Красного Креста. Пятеро сотрудничали с MI6 и американцами, трое из ваших кронштадтских смутьянов. И подручные Савинкова. Четверо получили финское гражданство, и среди них ты.
Иван сидел боком на стуле, положив руку с тяжелой кистью на спинку стула. Совершенно невозмутимый, хотя у него сперло дыхание от чувства надвинувшегося провала. Какого лешего его внесли в этот список? Чья-то провокация? В курсе ли Павел Иванович существования данной бумаги? Что это — следствие того указания Центра не идти на вербовку финской контрразведки? А может, его проверяет куратор, солгав, что Иван Крат в этом списке?
Пауза затянулась. Куратор тоже умел играть в эти игры — вынуждать своим молчанием разговориться собеседника. Иван решил не испытывать его терпение.
— Вы депортируете меня?
— А ты так рвешься на родину? — насмешливо спросил куратор. — Тебя там ждет, — он красноречиво изобразил петлю вокруг шеи. — А хочешь, мы тебе здесь обеспечим то же самое за то, что ты нас водишь за нос? Как, объясни, ты мог угодить в этот список, если был в России обычным матросом? Пусть и мятежником. Ты нам чего-то недосказал? Играл в мятеже роль более существенную, чем описал?
— У вас есть показания моих сослуживцев по линкору. Попал я к вам раненый, иначе вы бы меня только и видели. Я хотел вместе с товарищами добиться правды, а не стать эмигрантом. Но раз уж так вышло, я теперь финн. И хотелось бы надеяться, что государство защитит мои интересы, не выдаст меня врагам. Там, за кордоном, всё, что за Старой Финляндией [
Старая Финляндия — так называли Выборгскую губернию, присоединенную к России гораздо раньше всей остальной территории Финляндии
], это враги. Лучше уж здесь меня пустите в расход, вам меньше трат на депортацию.
— Какой ты, однако, рачительный, — хмыкнул куратор. — Да уж нам выгоднее тебя оставить, чтобы ты трудился на благо Суоми. А то, что тебя внесли в этот список, только повышает твою значимость в наших глазах. Гордись!
— Что-то нет особого желания. Если в самом деле я в этом списке и это не розыгрыш, — он исподлобья взглянул на куратора, но тот не прореагировал на провокацию, — то большевики по этому же списку, не получи они желаемое, сами станут работать. Тогда я смертник.
— Не преувеличивай их возможности.
— Это я еще преуменьшаю, — вздохнул Иван и спросил с волнением: — И что вы намерены делать, как реагировать на их требования?
— Узнаешь из прессы, — отшутился куратор. — Хотя тайны большой нет. Пять-шесть человек руководство страны, может, с нашего одобрения и выдаст, но тактика будет направлена на затягивание, замыливание вопроса.
После истории с включением его в черный список Иван затаился на какое-то время, но когда он все-таки вышел на связь, то узнал, что Центр намеренно включил его в этот список, считая, что таким образом дополнительно обезопасит его, возможно, позволит продвинуться по иерархической лестнице, поднимет ставки. Иван считал идею бредовой и неподготовленной. «Могли со мной посоветоваться, — передал он через связного. — Список обратил на меня излишнее внимание руководства, вызывал подозрения в неискренности. В Кронштадте я, по их мнению, мог играть в восстании гораздо более значимую роль. Необходимо подкрепить данную легенду, но деликатно, не в ближайшее время, а выждав паузу».
Поскольку шифровки из Центра приходили без подписи Павла Ивановича, Иван догадывался, что это не его инициатива, а чья-то еще.
Операция прикрытия началась, когда границу с Финляндией спустя два месяца перешел один из участников Кронштадтского мятежа, прятавшийся от властей в окрестностях Петрограда все это время. Когда его допрашивали, он упоминал некоего Ивана, который руководил большой группой мятежников и очень пылко агитировал, причем не за то, чтобы вся власть перешла Советам, а за то, чтобы Советов вовсе не существовало. Перебежчик довольно долго не желал описать этого таинственного Ивана, и только когда ему показали фото Крата и пригрозили выслать обратно в СССР, он признался, что на фотокарточке тот самый Иван.
После опознания состоялся пристрастный разговор Ивана с куратором, напоминающий жесткий допрос. Пришлось «признаваться», что в самом деле никогда не был сторонником большевиков и их доктрины, вел подпольную и подрывную деятельность, но не слишком высовывался. Воспользовался ситуацией с мятежом, чтобы убежать за кордон. А признаваться здесь в этом не стал, поскольку опасался негативной реакции своих товарищей по несчастью. Это потом, когда он уже рассказал куратору первоначальную версию о своей роли в мятеже, ему стало известно, что многие его соратники по революционному комитету легко отказались от своих убеждений и примкнули к белоэмигрантским группировкам, а некоторые попросту уехали подальше от границы с Советской Россией — кто во Францию, кто в Румынию, а кто-то даже пересек Атлантику в поисках лучшей доли, уже не думая ни о какой политике, лишь бы выжить, не загнуться с голоду. В тот момент начинать откровенничать об истинной своей позиции было неуместно и, мягко говоря, опасно. Финские контрразведчики могли не понять — солгавший однажды, солжет дважды. Утрата доверия в данной ситуации это не просто потеря заработка, но, может, и жизни. К тому времени он слишком много знал, чтобы его просто банально лишить полученного гражданства и депортировать. Ему-то оказали милость небывалую, сразу даровали гражданство, минуя стадию «вид на жительство», а он не оправдал.
— Слабовато! — заметил куратор, выслушав его внимательно, но скептически. — В том, что ты большевик, ты признавался охотно, а в том, что против советской власти, — нет. Где логика?
— В таких делах нет логики, одни эмоции. Мы все, кто участвовал в восстании, находились в одинаковом положении. На родине нам грозила смерть. Вы нас приняли, несмотря на наши недавние политические взгляды, противоречащие вашей идеологии. Так зачем мне было углубляться в детали? Я так и так боролся в Кронштадте против той власти, что в России сейчас правит бал. Не важно, против частностей большевизма или против него в целом. Чего еще от меня надо? Я не скрывал, я умолчал.
— Вот если ты еще раз так умолчишь… — Куратор не закончил фразу, но было понятно, что Ивана ничего хорошего не ждет. И в любом случае по отношению к нему в ближайшее время возникнет некоторая отчужденность, возможно, состоятся еще проверки.
Кое-как выпутавшись из сети подозрений, выждав время, Иван встретился со штабс-капитаном. Андрей показался ему человеком прямым и неглупым. Иван пожалел, что такой, как он, не сразу оказался в стане большевиков, не сразу понял, на чьей стороне правда.
— Вы знаете Саарийярви? Вяйне Саарийярви? — спросил Андрей. Встречались они в конспиративной квартире в хельсинском припортовом районе.
Здесь несложно было затеряться, многие эмигранты из России тут обитали, подрабатывали на погрузочных-разгрузочных работах и пили запрещенное спиртное в местных кабаках, нюхали еще более запрещенный кокаин. В эти забегаловки инспекторы, следящие за антиалкогольным законом, не совались. Даже не было нужды маскировать водку соком или пить коньяк из чайных чашек.
После ухода России с горизонта началось засилье американской культуры — музыка, кино, свободный образ жизни. В ритме свинга звучал город, сельская тихая Финляндия отчалила от привычного уклада к европейскому, американскому, но так до конца и не причалила к новому миропорядку, хотя утрачивала самобытность, которую при Российской империи сохраняла десятилетиями. Это уже была не прежняя Суоми.