Танго с Пандорой

Агентуру покупали за солидные деньги, платили за каждый полученный от источников документ — так было до революции, но так было и после, хотя и в меньшей степени. Большим подспорьем стали коммунистические идеи, которые пришлись по душе очень многим людям в мире. Ради них шли на подвиги, не требуя ничего взамен. Или брали за услуги тот минимум, на который финансисты Разведупра готовы были пойти. И без того расходы военной разведки ежегодно превышали миллион рублей золотом. Все скрупулезно распределялось между резидентурами в разных странах, приоритет отдавали основным вероятным противникам, в том числе и Японии.

Родившийся сын Генрих не помешал работе Иды ни в качестве секретаря мистера Хэйли, ни в качестве разведчицы. Ей хватало энергии на все — и на пеленки, и на мужа, и на хозяйство, и на гостей, от которых муж, правда, стал уже уставать.

Шульцы наняли няню и садовника. Причем садовник оказался, к удивлению Макса, из белоэмигрантов, а наймом занималась жена. Ида сказала, что русских много на рынке труда, они хватаются за любую работу и не требуют многого.

Иде не пришлось долго общаться с Василием — драбантом — денщиком казачьего атамана, чтобы понять, как он рвется на Родину и, в общем, готов практически на все, чтобы вернуться домой и, главное, там получить амнистию.

Опершись о грабли в саду, он утирал слезы и на ломаном английском объяснял, что невмочь ему среди этих желтолицых, с души воротит. Ида угощала его шнапсом, кормила на кухне.

Прошло недели две такого общения, и Василий уже старался ей во всем угодить. Встречал гостей, расставлял столы и стулья, если прием происходил во дворе под навесом из дерева. Ловил каждое движение хозяйки. А она выжидала, прекрасно зная от связного, что этот Василий был в денщиках у Семенова.

Иллюзий на его счет она не питала, наверняка денщик тоже замаран в варварских расправах атамана. Ему вряд ли дадут амнистию. Она только не понимала, почему Семенов сейчас отказался от услуг Василия и почему они разбежались в разные стороны в эмиграции.

Василий отмалчивался по этому поводу. Связной порасспрашивал в белоэмигрантских кругах, где сам вращался, какие по этому поводу циркулируют слухи. Все сводилось к тому, что новые «друзья» Семенова — японцы и американцы — постарались окружить его своими людьми, а некоторых верных его подручных убрать. По-видимому, не столько боялись, что они слишком осведомлены, сколько опасались, что через этих людей могли действовать сотрудники ОГПУ, которые тоже искали подходы к Семенову, как и военная разведка, вряд ли с целью вербовки — все знали его отношение к коммунистам, скорее для проработки вариантов его ликвидации.

Понимая, что есть возможность разговорить Василия и разузнать у него слабые стороны атамана Семенова, Ида запросила у Центра бумагу для Василия об амнистии и разрешение вернуться на Родину. «Я полагаю, если он будет нам полезен, то можно закрыть глаза на его прошлое. Главное то, что здесь и сейчас. Что касается атамана. От источника, близкого к Врангелю, известно, что Семенов толковый, бойкий, довольно храбрый человек, сметливый. Умеет плести интриги, поднаторел в этом деле и готов на все, чтобы достичь своих целей. Военное училище окончил с грехом пополам. Врангель о нем невысокого мнения как о возможном лидере белоэмигрантских сил на Дальнем Востоке. И все-таки есть опасность, что при определенном стечении обстоятельств и участии Японии в финансовом и пропагандистском плане возможен переход границы».

Как только она эти документы получила, то с разрешения Центра завела разговор с Василием, показав ему копии амнистии и разрешения приехать в Советскую Россию.

Денщик прочел их, сидя за столом на кухне, и заплакал:

— Вы решили пошутить надо мной, фрау Шульц?

— Это подлинные документы. И я лично куплю вам билет, в России вам помогут устроиться и не будут преследовать за ваше прошлое. Но и вы должны немного помочь.

Он не стал ее ни о чем расспрашивать, хотя у него наверняка возникли самые разнообразные вопросы. К примеру, почему она, немка, работает на Советский Союз, как вообще возможно, что фрау с грудным ребенком на руках занимается явно нелегальной работой в чужой стране, подставляется сама и рискует судьбой своего сына? И многие другие. Однако служба под началом Семенова, как видно, приучила его держать рот на замке и соображать в вопросах разведки.

— Верой и правдой служил я Григорию Михайловичу… Да видно, так тому и быть. Обида у меня на него такая, что жить с этим тяжко. В нашем Куранже, в селе, откуда мы с ним родом, живут и монголы, и буряты, мы знаем эти языки с детства. Я сам бурят. Когда он зашел в наше село, то свирепствовал там особо. Мои близкие не выжили. И смерть их была тяжелой. Он решил, что они выступили за советскую власть, пока красные были в Куранже.

— И вы с ним ушли за кордон, несмотря на это?

— Мне ничего не оставалось. Если бы не ушел, меня бы красные расстреляли. А если бы рассорился с Григорием Михайловичем, сейчас бы с вами не разговаривал. Ни благодарности, ни привязанности от него нет и быть не может. Корыстный, хитрый… Жизнь не мила после всего, что я пережил тогда. Если бы нашелся человек, кто поквитался бы с ним, я бы душу тому продал.

Ида с грехом пополам понимала его английский, больше догадывалась по жестикуляции, очень решительной и гневной. Во всяком случае, в его искренности сомнений не оставалось.

— Почему вы сами не попытались с ним поквитаться? Ведь вы находились близко к нему.

— У него охрана. Он сам всегда настороже. И я боюсь его до одури…

Василий поежился, став словно бы меньше — крепкий мужчина, умеющий и пахать, и воевать, но которого скрутили в жгут Гражданская война и жестокость, творившаяся вокруг него и творимая им самим. Он был морально уничтожен.

— Рассказать о нем все — это пожалуйста, — после паузы, когда наконец совладал со своими эмоциями, согласился Василий. — А знаю я немало. И привычки его, и причуды. Сейчас он ведет переговоры с япошками. Ему должны дать несколько тысяч винтовок и патроны к ним.

— Когда начались эти переговоры? Может, сделка уже состоялась?

— Еще месяц назад переговоры велись, — пожал плечами Василий.

Ида впервые пожалела, что ее не готовили в качестве разведчика-диверсанта. Убить Семенова ей показалось в данный момент самым простым вариантом.

На следующий день после этого разговора на кухне она находилась на работе. Мистер Хэйли в своем кабинете курил вонючую сигару, дым которой вытягивало наружу в закуток, за стеклянную перегородку, за которой сидела Ида перед «Эрикой», черной, блестящей, с круглыми клавишами. Хэйли специально приобрел для Иды эту пишущую машинку, подшучивая, что немка печатает на немке.

Вдруг в приемную зашел крепкий человек, чуть полноватый, но видно было, что эта его плотность фигуры от физической мощи, а не от переедания. С яркими голубыми и дерзкими глазами, показавшимися Иде несколько безумными, со смоляными усами на пол-лица. Она почти сразу узнала в нем Семенова и опешила. Мелькнула мысль, что Василий сдал ее, и Семенов самолично пришел придушить ее. Однако атаман довольно вежливо спросил по-английски, может ли он пройти к мистеру Хэйли. Ему назначено.

О чем они разговаривали с англичанином, Иде услышать не удалось. Зато когда начальник под руку проводил улыбающегося Семенова до двери, он передал Иде ворох телеграмм, которые следовало отнести телеграфисту.

Естественно, она тут же прочла все. И разговор с Василием подтвердился словами самого Семенова, адресованными кому-то в Америку, что, дескать, через несколько дней у него будет предостаточно оружия. В другой телеграмме сообщалось, что через два дня он отбывает в Нагасаки для окончательных переговоров и подписания — чего именно не уточнялось.