Сделка равных

«То, что вы ожидали увидеть» — он поймёт.

Я отложила перо, достала из шкатулки оригинал описи земель Лонг-Эйкр, развернула его на столе и долго смотрела на пожелтевшую бумагу, на выцветшие чернила, на печать, потрескавшуюся от времени. Этот листок стоил пятьдесят тысяч фунтов. Этот листок мог уничтожить Колина. И через пару часов я отдам его человеку, которому не вполне доверяю, в обмен на обещание, которое невозможно проверить.

Я понимала риск. Отдать оригинал, не получив взамен парламентский билль о разводе, значило остаться без козыря, положившись на слово графа. Но пока у Колина есть деньги, а деньги, по его собственным словам, найдутся, он будет покупать врачей, подделывать заключения и добиваться моего заточения с упорством бультерьера, вцепившегося в кость. Значит, нужно сделать так, чтобы деньги у него закончились, а для этого нужен Бентли, его иск, его связи и его жажда мести, и если ценой всего этого будет оригинал документа, отданный на честное слово, то я готова заплатить эту цену, потому что альтернатива Бедлам.

Убрав документ обратно в ящик, я посыпала оба письма песком, выждала, пока чернила схватятся, стряхнула песок обратно в песочницу и запечатала конверты сургучом, вдавив печатку с такой силой, словно ставила точку в приговоре.

Колокольчик звякнул, и Джейн возникла в дверях, присев в книксене, из которого она, впрочем, поднялась ещё до того, как юбки успели коснуться пола.

— Джейн, попроси Томаса подняться.

Через минуту в кабинет вошёл Томас. Он замер у порога, вытянувшись в струну со старательной серьезностью, которой мальчишки его возраста пытаются подменить недостающий опыт.

— Томас, отнесите это, — я протянула ему оба конверта. — Первый в контору мистера Финча. Второй на Гросвенор-сквер, двадцать четыре, в особняк лорда Бентли.

Рыжая голова кивнула, конверты исчезли во внутреннем кармане, и Томас испарился с такой бесшумной стремительностью, что я не успела даже убрать со стола чернильницу, а входная дверь внизу уже хлопнула.

Следующий час ушёл на текущее. Ответила на приглашение леди Каупер, вежливо приняв его. Отклонила приглашение миссис Прю, сославшись на нездоровье. Просмотрела счета от мясника, от молочника и от угольщика, подсчитала расходы за неделю, сверила с книгой миссис Грант и обнаружила расхождение в два шиллинга, которое, впрочем, объяснялось тем, что миссис Грант купила лишний фунт свечей для людской, о чём забыла записать. Я внесла поправку, поставила дату и перешла к следующему счёту.

К часу дня я закончила с бумагами, спустилась в столовую и пообедала в одиночестве. Миссис Грант, с присущей ей убеждённостью, что хозяйку надо кормить основательно, даже если хозяйка об этом не просила, подала холодный пирог с курицей и ветчиной в рассыпчатом тесте, телятину с маринованными огурчиками, свежий хлеб, масло, сырную тарелку и стакан ячменной воды с лимоном.

Миссис Грант подала и удалилась, и я осталась за столом одна, ковыряя вилкой пирог и думала.

Думала о том, что сказала леди Олдридж вчера вечером, вернее, не сказала, а подразумевала, крича на весь зал о «неблагодарной жене». Олдридж была ядовита, глупа и злонамерна, но в одном-единственном пункте, она была права, и это была та правда, от которой не отмахнёшься, как от мухи. После развода я перестану быть виконтессой Роксбери. Перестану быть леди Сандерс. Стану просто миссис Морган, женщиной без титула, без мужа, с фамилией, которую уже вываляли в грязи.

Морганы… Я отодвинула тарелку и уставилась в окно, за которым прогрохотал закрытый экипаж с гербом на дверце, а следом промчался курьер, взбивая копытами коня дорожную пыль.

В памяти Катрин, среди множества детских воспоминаний, которые всплывали порой некстати, сохранилась одна острая и горькая обида. Ей было лет десять-одиннадцать, когда она впервые поняла, что их фамилия может звучать как насмешка. Весь Кент тогда обсуждал, как Морган-старший изуродовал родовые пастбища, продав узкую полосу земли под канал, и обсуждал с тем сладострастным злорадством, какое провинциальные соседи приберегают для чужих ошибок. Дочка мельника из Тонбриджа передразнивала её на ярмарке: «Морган-канавщик! Морган-канавщик!» — а маленькая Катрин стояла, сжав кулаки, и ненавидела отца с яростной, детской несправедливостью, на какую способны только дети, которые ещё не понимают, что взрослые иногда бывают правы.

Соседи тогда действительно качали головами и прочили ему разорение: отдать земли предков под грязную канаву, под шум барок и крики лодочников было чем-то за пределами приличий, почти неприличнее карточного долга. Отец Катрин выслушивал это с неизменной вежливостью, кивал, соглашался, что времена тяжёлые, и продолжал торговаться с инженерами канальной компании, выбивая право на собственную пристань и ренту с каждой баржи, которая пройдёт мимо наших ворот.

На канальные деньги отец привёз из Бирмингема паровую машину Уатта. Это тоже обсуждали, с удовольствием и долго, потому что кирпичная труба рядом с почтенным старым домом была зрелищем странным и, по мнению многих, унизительным для семьи, владевшей этой землёй три поколения. Но отец видел дальше соседей. Шерстью в Кенте занимались все, а хлопком не занимался никто, потому что хлопок был делом ланкаширским, манчестерским, и кентскому джентльмену соваться туда было всё равно что фермеру лезть в ювелирное ремесло. Старший Морган рассудил иначе: канал давал дешёвую доставку сырья из лондонского порта, куда американский хлопок приходил тюками, а паровая машина позволяла не зависеть от капризных ланкаширских рек. Он поставил прядильные станки, нанял механика из Болтона, который за двойное жалованье согласился переехать в кентскую глушь, и через три года мануфактура Морганов выпускала хлопковый, тонкий муслин дешевле индийского, и спрос на него рос с каждым сезоном, потому что муслиновые платья вошли в моду так стремительно, словно вся Англия только и ждала повода раздеться.

Но война меняла всё. Я помнила, как маменька рассказывала уже замужней Катрин, что заказы падают. Муслин, которым славилась наша мануфактура, шёл на дамские платья и мужские сорочки, а в военное время людям не до обновок. Морские пути стали опасны, американский хлопок дорожал с каждым месяцем, цены на уголь подскочили, а машина Уатта жрала уголь с аппетитом, который не убавлялся оттого, что заказов стало меньше. Эдвард держался, но я знала, что дела идут скверно.

Я допила ячменную воду, отставила стакан и задумалась. Вся беда в том, что Эдвард сейчас не стал бы меня слушать. Колин успел побывать у Эдварда и сделал своё дело. Что именно он наговорил брату, я могла лишь догадываться, но яд подействовал: Эдвард искренне считал меня повредившейся в уме, побои выдумкой, а развод блажью истерички. Со слов Лидии, он потерял двух торговых партнёров, которые не захотели иметь дело с семьёй, чьё имя треплют в газетах, и винил в этом меня, а не Колина. И мне нужно было как-то его переубедить, склонить на свою сторону. Не оправдываясь, не умоляя, а единственным способом, который Эдвард Морган, сын своего отца, уважал по-настоящему: деньгами.

Флоту нужна грубая ткань: мешки для провианта и пороха, чехлы для орудий, тюфяки для коек, перевязочный холст для лазаретов. Станки позволяли перестроиться, хлопок годился и для грубого полотна, и если я сведу Эдварда с нужными людьми в Интендантстве, контракт на военные поставки вытянет семейное дело из ямы, в которую его загнала война. Брат, обязанный мне спасением мануфактуры, перестанет верить Колину и встанет на мою сторону, потому что трудно считать безумной женщину, которая только что спасла тебе состояние. И фамилия Морган зазвучит иначе: не как имя скандальной семейки, но как имя людей, которые кормят флот и шьют ему паруса. С такими свет считается вне зависимости от того, что болтают за чаем.