Сделка равных

Спустя полчаса кэб остановился у дома на Кинг-стрит в начале пятого утра. Небо на востоке уже начинало сереть, и первые птицы уже пробовали голоса в кронах вязов.

Миссис Грант открыла дверь прежде, чем я успела постучать. Она стояла в прихожей, в ночном чепце и накинутой поверх ночной рубашки шали, со свечой в руке, и её сонное, встревоженное лицо, тотчас просветлело при виде меня.

— Миледи.

— Миссис Грант, — я переступила порог и остановилась, чувствуя, что если сделаю ещё хоть один шаг, ноги подкосятся. — До десяти утра меня не беспокоить. Ни для кого. Ни по какому поводу. Если только дом не горит.

— Понятно, миледи.

— И даже если горит, — добавила я, уже на лестнице, — сначала потушите, а потом будите.

Миссис Грант позволила себе тень улыбки, а я поднялась наверх, в спальню, где кровать, застеленная свежим бельём, ждала меня терпеливым гостеприимством, с каким ждут только кровати и верные собаки. Я стянула перчатки, платье, скинула обувь и буквально рухнула на постель.

Засыпая, я почему-то вспомнила не Колина, не графа Хейса с его ледяным взглядом, не адмирала и не пожар, а Гренвиля, и то, как он произнёс «гордость выше золота» моими словами, глядя мне в глаза, и улыбнулся так, будто мы с ним только что обменялись паролем, который не знает больше никто в этом зале.

Глава 22

Проснулась я позже обычного. Солнце уже вовсю хозяйничало в спальне, укладывая через щели в шторах косые жёлтые полосы, в которых лениво кружилась пыль, а напольные часы в холле, судя по доносившемуся снизу бою, только что отсчитали десять. За окном Кинг-стрит жила своей степенной жизнью: процокали копыта чьей-то верховой лошади, потом стихли, откуда-то издалека донёсся голос молочника, приглушённый и неразборчивый, точно сквозь вату, и снова всё успокоилось.

Приведя себя в порядок, я спустилась в столовую. Мэри уже сидела за столом, и судя по её напряжённо нахмуренному лбу, по закушенной губе и по тому, как она вцепилась в «Удольфские тайны», забыв о чае, было понятно, что бедняжка Эмили снова угодила в какую-то переделку.

Джейн поставила передо мной кофейник, чашку с блюдцем, тарелку с поджаренным хлебом, от которого ещё поднимался лёгкий парок, масло в фарфоровой маслёнке, холодную телятину, нарезанную так тонко, что сквозь неё, пожалуй, можно было читать газету, и розетку с крыжовенным вареньем, которое миссис Грант, по всей видимости, считала лекарством от всех болезней, включая дурное настроение и позднее пробуждение. Поставив всё это с бесшумной точностью хорошо отлаженного механизма, Джейн присела в книксене и исчезла.

Налив кофе, я намазала хлеб маслом, откусила, прожевала и только тогда, заговорила.

— Мэри, после завтрака поедешь в Саутуорк, на пивоварню. Узнай, как продвигается дело с воротами, на месте ли охрана, не случилось ли чего за ночь. Передашь Коллинзу и мисс Эббот, что сегодня меня не будет, пусть продолжают работать как есть.

Мэри кивнула, заложив роман обрезком ленты и отодвинув книгу на край стола с видимым сожалением.

— И ещё. — Я отпила кофе. — Мне нужен секретарь. Человек, который будет вести переписку, записывать мои распоряжения, составлять счета и отчёты. Этим человеком будешь ты.

— Я⁈ Миледи, я же… я только учусь…

— Именно поэтому сегодня вечером я оставлю в кабинете листы для упражнений. Будешь тренировать почерк каждый день. Через месяц твоя рука должна быть достаточно твёрдой, чтобы записать под диктовку деловое письмо без помарок.

Мэри сглотнула. По её лицу прошла целая буря: страх, гордость, неуверенность и надежда.

— Да, миледи, — выдохнула она наконец. — Я постараюсь.

— И третье, — добавила я, и голос мой стал мягче, потому что оно было деликатнее прочего. — Дик. Когда он свободен и дома, учи его читать. Начни с простого, не торопись, не дави, но и не отступай. Он мне нужен надолго, и его обязанности будут шире, чем просто ходить за мной по пятам. Ему придётся читать записки, разбирать адреса, понимать документы, а для этого нужна грамота.

— Он стесняется, — осторожно заметила Мэри.

— Пройдёт, — ответила я, допив кофе и промокнув губы салфеткой. — Человек, который не может прочесть письмо без чужой помощи, уязвим.

Мэри помолчала, видимо прикидывая, как подступиться к Дику с азбукой и не получить в ответ что-нибудь по-матросски выразительное. Потом решительно кивнула, допила чай, подобрала крошки с тарелки и поднялась.

— Я поехала, миледи. Если что-то случится на пивоварне, пошлю мальчишку с запиской.

— Хорошо. Будь осторожна.

Она ушла переодеваться, и через несколько минут я слышала привычную суету: хлопнула дверь наверху, застучали башмаки по лестнице, Дик что-то буркнул ей в прихожей, она ответила, тоже коротко, потом закрылась входная дверь, и шаги на крыльце стихли.

Я ещё немного посидела с пустой чашкой, глядя на полосу солнца, которая медленно ползла по скатерти, подбираясь к розетке с крыжовенным вареньем, и думая о том, что день предстоит длинный и трудный. За окном, в маленьком палисаднике, который миссис Грант почитала своей вотчиной и обороняла от голубей с яростью полководца, самшитовый куст нежился в утреннем свете с невозмутимостью существа, не обременённого ни долгами, ни мужьями, ни необходимостью писать письма. Я позавидовала кусту и пошла наверх, в кабинет.

Первые два часа я провела за секретером, где в идеальном порядке, расставленном рукой миссис Грант, стояли чернильница, песочница, стопка чистой бумаги и подсвечник с огарком, а рядом, аккуратной стопкой, лежала почта, доставленная утром: несколько конвертов, перевязанных бечёвкой.

Приглашение от какой-то миссис Прю, которую я не знала и знать пока не хотела. Приглашение от леди Каупер, с которой познакомилась вчера, почерк твёрдый, бумага дорогая, формулировки безупречно-тёплые, из чего следовало, что леди Каупер либо действительно расположена ко мне, либо безупречно владеет искусством притворяться, что расположена. Записка от леди Уилкс, три строчки: «Дорогая, надеюсь, вы выспались. Жду вестей. Ваша У.» — и по этим трём строчкам, по их нетерпеливой краткости, я живо представила, как леди Уилкс, сидя за своим секретером в халате и папильотках, чертыхается на медлительность почтальона.

Четвёртый конверт не имел обратного адреса. Я вскрыла его и прочитала:

«Леди Сандерс. Был рад знакомству. Если вам понадобится содействие в делах, касающихся вашего предприятия, буду к вашим услугам. Х.»

Одна буква вместо подписи. Граф Хейс. Я перечитала записку, потом ещё раз, медленнее, и положила на стол, придавив пальцем, как придавливают жука, который притворяется мёртвым, но в любой момент может побежать. Записка была любезной, краткой, совершенно невинной, и именно от этой невинности по спине прошёл знакомый холодок. Колин угрожал открыто. Хейс предлагал помощь. И то и другое было давлением, но от угрозы можно заслониться, а от любезности, принятой необдуманно, заслона нет.

Я убрала письмо в ящик секретера, взяла перо и принялась за письма.

Первое Финчу:

« Мистер Финч, прошу вас быть у меня на Кинг-стрит, сегодня в три часа пополудни. Дело не терпит отлагательства. К. Сандерс».

Второе лорду Бентли. Здесь я задумалась, выбирая тон. Слишком почтительно значит просить. Слишком вольно значит оскорбить. Я макнула перо и написала:

«Милорд, если ваши дела позволяют, я была бы признательна за возможность принять вас у себя сегодня в три часа пополудни. У меня есть то, что вы ожидали увидеть. К. Сандерс».