Страница 41 из 80
Арина слушает нас, светится.
— Я бы не позволила, чтобы моего сына обидели. Или ругали.
— Ой, мам, хватит. Как хорошо, что брат не стал маменькиным сыночком.
И опять смешки за столом. Мне действительно нравится эта атмосфера. Если быть большой семье, то только такой. Я не чувствую тут напряжения, хотя… по правде говоря, совсем им не подхожу по статусу. Но они не относятся ко мне, как к посторонней. И эта простая, почти бытовая принятость дороже любых формальностей. Что придает мне уверенности.
— Господи, как я скучала по этому, — тихо говорит Арина. — По голосам, по шуму, по дому, где живут дети. Без них стены глохнут.
Я понимаю её.
Понимаю, потому что сама столько лет жила в тишине. И теперь эта тишина кажется не уютом, а болезнью. Хочется вдохнуть вот эту жизнь, этот шум, это тепло и больше никогда не отпускать.
После ужина Арина зовёт всех на диван — пить чай и смотреть старые фотоальбомы.
На первом снимке — Эмин лет десяти, растрепанные волосы, дерзкий взгляд, хитрая улыбка.
— Вот это был чертенок, — смеется Эмилия.
— Да ну, — бурчит он, но глаза смеются.
Ариша тянет руку:
— Это ты, папа?
Он кивает.
— Я был таким же упрямым, как ты сейчас.
— Я не упрямая! — возмущается дочь.
Все смеются.
Вот она, нормальная жизнь. Без фальши, без напряжения. Просто люди, которые любят.
Вспоминаю своё детство — холодную кухню, одиночные ужины, звенящую тишину. Все, о чем я мечтала для своей дочери, — вот оно. Кажется, мечты всё-таки сбываются, просто приходят они не той дорогой, какой ты ожидал.
Пусть этот дом не мой. Пусть завтра всё может измениться.
Но сейчас, в этот вечер, я по-настоящему счастлива.
Эмин садится рядом и кладет руку мне на плечо. Без давления, без слов. А я молчу, не желая сопротивляться и протестовать. Пусть. Мне это даже... приятно.
Я не отвожу взгляда от Ариши, играющей на ковре.
— Спасибо, — шепчу. — Прекрасный вечер.
Бестужев кивает.
— Не благодари. Это только начало.
Ближе к одиннадцати Ариша трёт глаза, вяло ковыряет вилкой кусочек яблочного пирога и всё чаще зевает.
— Мамочка, я спать хочу, — шепчет, уже еле держась.
— Конечно, солнышко. — говорю я и встаю.
Эмилия сразу отзывается:
— Пойдёмте, я покажу вам комнату. Всё уже готово. Эмиль помогал мне выбирать постельное бельё. Так что, возможно, он даже гордится собой.
Сын Эмилии, поняв, что речь идет о нем, подымает на нас взгляд, но сразу же устремляет обратно в телевизор, где показывают мультфильмы. Он тоже скоро уснёт — глаза усталые и почти сонные.
Мы поднимаемся по лестнице. На стенах мягкий свет, а воздух… Он будто пахнет спокойствием.
Комната просторная, светлая, с окнами до пола. Шторы — густого молочного цвета, а посреди стоит большая кровать с мягким серым покрывалом. На прикроватной тумбочке ночник в форме луны, а у стены книжная полка с детскими сказками и плюшевыми игрушками. Всё аккуратно, продумано, с любовью.
— Какая большая кровать! — восхищенно говорит Ариша, сразу забираясь на неё.
— Это тебе, маленькая леди, — улыбается Эмилия. — Вам с мамой тут будет уютно.
Ариша ложится. Едва её голова касается подушки, дыхание становится ровным. Заснула сразу же.
— Пусть спит, — шепчет Эмилия. — Если хочешь, выйди на террасу. Сегодня звёзды просто невероятные.
Я киваю и, стараясь не шуметь, выхожу в коридор.
Толкаю дверь, что кажется балконной. За ней — терраса. Просторная, с деревянным настилом и несколькими креслами из ротанга. На перилах мерцают маленькие фонарики. Лёгкий ветер колышет занавески, и в воздухе пахнет жасмином и вечерней прохладой.
Сажусь в кресло. Вижу вдали мягкий силуэт сада, подсвеченный лунным светом. Где-то внизу, у калитки, горит фонарь. Всё так спокойно, будто время на мгновение остановилось.
Я закрываю глаза, чтобы запомнить этот момент. И вдруг чувствую, как на плечи ложится тёплый плед. Тяжесть его почти невесома, но ощутима.
— Остынешь, — слышу позади голос Эмина.
В полумраке его глаза кажутся темнее обычного, а лицо спокойное.
— Спасибо, — тихо говорю.
Он кивает, садится в соседнее кресло. Некоторое время мы просто молчим. Ни один из нас не спешит говорить. Эта пауза не неловкая — она нужная. В ней всё: усталость, сожаление, благодарность.
— Тебе здесь нравится? — спрашивает наконец Бестужев.
— Очень. Тут… спокойно.
— Так и должно быть. — Он на секунду смотрит вдаль. — Этот дом всегда был живым, но с тобой и Аришей он… стал гораздо комфортнее и уютнее.
Я не отвечаю. Только улыбаюсь чуть растерянно. Не знаю, что сказать, когда тебе говорят что-то настолько простое и в то же время важное.
— Ты, наверное, думаешь, что я просто красиво говорю, — продолжает Эмин. — Но это не так. Я просто понял, что без вас жизнь… как дом без света. Всё вроде есть, но холодно и темно.
— Не надо, Эмин, — шепчу. — Сейчас не время говорить о прошлом.
— А я не о прошлом, — тихо отвечает он. — Я о том, что впереди.
Молчу. Потому что боюсь ответить.
Он не приближается. Не пытается тронуть. Только сидит рядом. Если даже приблизится — я не стану бежать. Я устала бежать.
Перевожу взгляд на звёзды. Ночь кажется необычной.
Как странно… Всю жизнь я хотела, чтобы рядом был человек, с которым можно просто молчать. И чтобы это молчание значило больше, чем слова.
Эмин чуть подается вперед: локти на коленях, руки сцеплены.
— Знаешь, Амелия, — говорит он глухо, — я не верю в случайности. То, что всё сложилось именно так… наверное, единственный способ заставить меня понять, что терять больше нельзя.
Смотрю на Эмина в упор. Впервые за долгое время не чувствую ни обиды, ни страха. Только тёплое спокойствие.
Плед чуть сползает с плеч. Он поправляет его, касаясь кончиками пальцев моей руки. Этот простой, почти случайный жест, так сильно греет.
Глава 41
Амелия
Просыпаюсь от запаха свежего кофе. Воздух напоен утренним теплом и чем-то очень домашним — время в этом доме течёт мягче. Сквозь приоткрытую дверь доносится детский смех — звонкий, беззаботный, как песня, которую не хочется прерывать. Я просто лежу, слушаю, как этот смех стелется по дому, смешиваясь с глухим мужским баритоном. Узнаю этот голос.
Мы разговаривали с Эмином больше часа. Обсуждали прошлое. То, как Нелли вывернула даже историю с ЗАГСом. Конечно, неприятно. Потому что я ей ничего плохого не сделала. Да и уму непостижимо, как ее тетка могла пойти на такую авантюру, воспользовавшись своей должностью. Для чего все это было? Чтобы мы расстались с Бестужевым? И что они выиграли этим самым?
Возможно, они руководствовались какой-то своей, извращённой логикой, где чужая жизнь — всего лишь разменная монета. Размышлять об их мотивах — все равно что пытаться измерить пустоту.
Подхожу к окну, отодвигаю штору. Внизу, на зелёном газоне, Эмин катает Аришу и Эмиля-младшего на детской машине. Оба ребёнка визжат от восторга, споря, кто за рулём. А он смеётся — не тем редким смехом, каким раньше прикрывал усталость, а настоящим, светлым, свободным. Его плечи расслаблены, настроение отличное.
Сейчас он не тот мужчина, что ломал. А тот, кто строит. С поразительной ясностью понимаю: ломать — это быстро и легко, это сиюминутный высплеск боли или гнева. А строить — это ежедневный, тихий труд, требующий терпения и великой внутренней силы.