Эмин. Когда любовь стала исцелением [Вторая часть]

А потом наклоняется ближе. Его лицо почти касается её, он втягивает носом легкий сладкий запах и прикрывает глаза. Я не вижу ничего от прежнего Эмина — только тихая, беззащитная нежность, которую он сам, кажется, не умеет в себе признавать.

Стою у двери, не шевелясь. Смотрю на него и не узнаю. Это не тот человек, который разрушил меня тогда. Передо мной отец. Настоящий отец. И, возможно, впервые за все эти годы я вижу его таким, какой он есть на самом деле.

— Охренеть, — слышу за спиной шепот. — И это тот самый Эмин, от одного взгляда которого все прячутся?

Глава 30

Никак не комментирую слова Амины. Она усмехается, снова закрывается в своей комнате.

Да, Эмина всегда боялись. У него тяжёлая энергетика. Он постоянно смотрит на людей с подозрением. Не из-за того, что считает себя выше всех. А потому что у него характер такой. Не подпускает к себе тех, кого считает недостойным оказаться в его жизни.

Даже несколько лет назад, когда то короткое время — всего несколько месяцев, мы были вместе — он порой был настолько нежен со мной, что я сама не понимала, почему его боялась. Наше знакомство тоже было крайне странным. Тряслась, когда он смотрел на меня. А когда заговаривал — хотела исчезнуть. Испариться. Лишь бы не видеть его.

И сейчас он показывает ту часть себя, которую знают очень немногие люди.

Остаюсь у двери, стараясь стать тенью в проеме, чтобы не спугнуть ни тишину, ни ту нежность, которую вижу в нём крайне редко. Эмин так и стоит на коленях рядом с кроватью. Его ладонь едва касается лба дочери — он проводит пальцами по прядке, поправляет угол одеяла так осторожно, словно любое движение может нарушить её сон.

Потом подносит к своим губам её маленькую ладонь, целует в центр. Туда, где бьётся крохотный пульс. Задерживает дыхание.

Его плечи слегка дрожат — от усталости или от сдержанных эмоций. Он убирает наручные часы в карман, чтобы случайно не задеть её кожу, а свободной рукой переставляет с тумбочки игрушку, чтобы та не упала. А ещё делает одну простую, но невероятно трогательную вещь: проводит пальцами по краю подушки, проверяет, не будет ли она натирать щёчку ребенку. Впервые рядом с ней и сразу делает всё правильно, без подсказок.

Как бы ни выглядели наши прошлые раны, какой бы правдой мы ни прикрывались, между этим мужчиной и этой девочкой существует связь, на которую мне не дано повлиять. Моя задача — не разрушать её, а научиться управлять тем, как и когда она проявится, чтобы не калечить ни её, ни себя. Это осознание ранит и одновременно успокаивает. Мне придётся искать баланс между собственной памятью и её правом на отца. Иногда самые глубокие миры строятся не на общих воспоминаниях, а на тихом уважении к границам другого сердца.

Я выхожу на кухню, ставлю чайник. Под шум воды привожу в порядок дыхание, расставляю на стол две кружки, сахарницу, конфеты. Возвращаюсь, а он уже поднялся. Заметив меня, сглатывает. Не знает, куда деть руки.

Выходим из спальни. Он идёт в сторону коридора. Ему хочется уйти: поздно, чужая квартира, слишком много эмоций за один вечер. Но в этом смущении есть уязвимость, которой я раньше не видела.

— Чаю? — тихо предлагаю.

— Поздно, — отвечает коротко.

— Ничего страшного. Выпьешь и поедешь.

— Хорошо.

В этом «хорошо» нет ни желания задержаться, ни торжества — только благодарность за ещё несколько минут.

Мы садимся на кухне по разные стороны стола. Между нами клубится пар из чайника, превращаясь в невидимую завесу. Я подвигаю к нему кружку. Он обхватывает её ладонями, но не пьёт. Задумавшись, смотрит в стол.

— Во сколько она засыпает?

— В половине десятого. Иногда позже, если просит почитать.

— Есть любимые книги?

— «Про улитку и китёнка», «Каролину», Маршака. Смешные сказки даются хуже — слишком шумные.

— Завтрак?

— Овсянка с яблоком — хорошо, омлет — через раз, творог — только с мёдом. Соки даю редко.

Эмин устраивает мне допрос. А я, как ни странно, не чувствую раздражения. Наоборот, приятно.

— Аллергия на что-нибудь есть?

— Персики и орехи. Боится, когда кто-то резко кричит или если дверь полностью закрывается. Оставляю щёлку света.

— Она же идёт в детский сад? Там нормально? Ей нравится?

— Да. Любит рисовать, лепить. Мне почему-то кажется, что она станет художником.

Бестужев внимательно слушает. Не перебивает, не спорит, не даёт советов. Только кивает — собирает карту новой жизни и понимает, что на ней нет места быстрым поворотам.

— Можно я привезу ей набор для рисования? Настоящие кисти, не детские. Когда… Ты познакомишь нас.

— Можно. Но без показного, без чемоданов подарков. Аришка должна постепенно привыкать к тебе. Не дави, Эмин. Ни на меня, ни на дочь. В ином случае мне будет тяжело справляться с эмоциями.

— Согласен. И… пришли мне её фотографии. Пожалуйста, — добавляет тихо.

— Пришлю, — киваю.

В воздухе повисает пауза. Сделав несколько глотков, Эмин поднимает на меня взгляд.

— Поеду, — говорит, отставляя кружку. — Спасибо за чай… и за то, что позволила.

— Не за что, Эмин. Обещай… Что никаких разборок не будет. Пожалуйста… Всё осталось в прошлом. И заваривать новую кашу, как по-мне, не стоит. Потому что любая проблема в итоге взорвётся на мне. Мне есть что терять.

— Причём здесь ты? Я не позволю, чтобы тебе или дочери навредили. Ты не веришь мне?

— Просто не хочу всё усложнять.

— Доверься. Всё будет прекрасно. Я это дело просто так не оставлю. Что бы ты ни говорила, Амелия. Из-за каких тварей столько лет коту под хвост. У меня есть дочь, о которой я только узнал. Такое невозможно просто отпустить.

Бессмысленно ему что-либо говорить. Поэтому решаю промолчать.

Мы встаём почти одновременно. У порога он бросает взгляд в сторону спальни. Идёт к двери, смотрит на дочь, но в комнату не заходит. Просто дышит ровнее, чем минуты назад.

— Завтра встретимся в агентстве.

— Спокойной ночи, — хрипло произносит.

Закрываю за Эмином, возвращаюсь на кухню. Сегодня мы сделали маленький, но правильный шаг. Не к примирению взрослых, а к порядку в жизни ребенка. Всё, что мы делаем — для будущего Ариши. Порой самые важные дороги начинаются не с громких слов, а с тихих, почти незаметных решений — не бежать от страха, а пройти сквозь него.

‌‌ Остановивш ись у окна, смотрю вниз. Бестуж ев выходит из подъезда. Снимает маш ину с блокировки, но перед тем, как садиться за руль, поднимает голову и смотрит прямо сюда. Видит меня. А я не сбегаю, хотя еще вчера обязательно спряталась бы.

Всего несколько минут, а кажется, мы разглядываем друг друга вечность. Он наконец уезжает, а я выдыхаю. Будто всё время, что мы находились рядом, я вовсе не дышала. И страх, тяжесть на плечах исчезает. Мне действительно становится гораздо легче. Войны между нами больше не будет — это главное. Я перестану бояться его, избегать. Пойду на работу, не думая, что он опять начнёт придираться ко всему и качать свои права.

— Ну что… Помирились? — слышу за спиной голос Амины. Вздрагиваю.

— Почти… — Отвечаю шёпотом. — Чего не спишь?

— Интересно же, что между вами стряслось…

— Ничего особенного, — сажусь за стол и делаю глоток уже остывшего чая. — Просто теперь мы не враги. Нужно подумать, как и когда встретить Эмина с Аришей, чтобы они впервые поговорили друг с другом.