Чужая осень

Несколько выстрелов пробивают отверстия в кожаной обивке. Пять отверстий – как след тонких пальцев, пронзивших механизм замка. Достаточно одного удара подкованным ботинком и двери распахиваются внутрь.

Мрак.

Еще одни двери. Триумфальный крик.

Минута тишины. Снова крик. Пистолетные выстрелы и под бетонными сводами нарастает пробирающий до мозга костей рев раненного зверя разбуженного в берлоге.

Две тени выскакивают через разбитую дверь. Страх. Лица в кривом зеркале окон. За окном странный свет влечет к себе голый череп и желтый шлем. Розовые зубы ощеренные в масках, деформированных теми же гримасами ужаса.

Черная сумочка – дугой об стену. Треск. Замок не выдерживает и стопка листов разлетается в густом воздухе. А они уже там – треск раздавленного стекла и почти одновременно рокот запускаемого двигателя. Сразу на высоких оборотах. Прозрачное насекомое, пойманное в фокусе яркого, почти белого света.

Девушка прижимает к груди пахнущий мускусом скальп – растрепанный парик.

- Вы не можете оставить меня тут!

Пойманное ярким лучом насекомое делает попытку неловкого, панически резкого маневра. Геликоптер срывает хлипкое ограждение и тащит его за собой, зацепившееся за полозья и исчезает в розовом киселе. За ним несется цепочка летящих с высоты огненных шершней, буравящих мрак.

Девушка неуверенно поднимается с пола. Полунагая, прижимает к животу комок седых волос. Покачиваясь, отступает к окну.

НЕЧТО стоит в дверях кабинета.

Лицо девушки синеет, кажется черным под желтым воском запавших щек. В пугающей тишине, как слепец, она ведет рукой по стене, отступая до самой стеклянной звезды – красной раны в пластине окна – экрана. У каждого есть роль, которую он должен доиграть до конца – даже если стучат зубы. Черные волосы в беспорядке свисают вдоль обнаженных плеч и съежившихся грудей – словно овеянных холодным ветром. Совсем не чувствует терний стекла, на которых ступни оставляют кровавые следы. Порог платформы. С верху свет прожекторов приглашает на сцену. Внизу за горящей кометой тянется хвост густого, черного дыма. Девушка – ее тень – на самом краю.

НЕЧТО качнулось в ее сторону и неуверенными шагами двинулось через комнату.

- Н-е-е-е-т!.

Еще один шаг назад. Сорванные прутья барьера. Пурпурный туман.

22 сентября – второе дно

Это наверное конец. С меня хватит.

Семь дней назад последний раз я видел свое лицо: запавшие щеки, тени под глазами, но еще с верой, что на что-то годен. Семи дней должно хватить, что бы создать этот мир. В себе самом и над железобетонным потолком моего бункера.

Мне сказали: “Вот твой дом. Что бы у тебя было время. Мы по очереди будем приносить тебе пожрать. Тут же есть унитаз. Ты не выйдешь отсюда, пока не сумеешь себя проявить. Оставляем тебя в тишине и покое.”

Факт. В комнате нет окон. Надо мной массивный потолок. Если погасить свет – на стене виднеется светящаяся полоса, которая обегает комнату и острой стрелкой указывает на дверь. Если в темноте протянуть руку, может случиться, что пальцы наткнутся на надпись по-немецки “я не сержусь” под штукатуркой, а сверху, намного позднейшую, но тоже доисторическую “…nie zginela”. Когда-то тут были три этажа камер. И три поколения тюремных охранников. Каждый общественный строй требует своей службы безопасности – будь то гестапо или другая жандармерия. Каждый имеет право надеяться на будущее.

Вот такой мой покой – достаточно было кистью пройтись по стенам. А перед тем приготовить особую известь, в большой, как каждая ИДЕЯ ступке, из растолченных костей ТЕХ, ЧТО БЫЛИ ПРЕЖДЕ – и этой известью заполнить неровности кирпичей, заткнуть им рот и стереть память.

Когда я начал собирать вырезки из газет, когда впервые уселся перед пишущей машинкой – все мои намерения казались простыми и незамысловатыми. Сильные удары букв выбили фамилию и рабочее название. Я был уверен в себе. Видение разворачивалось. В закоулках подсознания каждого из нас укоренилось чувство собственного бессилия перед мирозданием. Не способные охватить все его богатство, мы ищем компенсации в символах, пустой игре слов, которая облагораживает наши чувства, по сути своей – маленьких и привязанных к нашему глухому дворику – окрыляет барочной терминологией. Словом – мифом. И так, еще не сознающие своей силы, встаем как Давид против Голиафа – которым является окружающий нас мир – и вместо того, что бы искать камень, нацепляем щит, наколенники, верования и противосолнечные очки – единственных, в нашем понимании средств защиты. Как следствие такого подхода, возникают передо мной коралловый риф, колонна Траяна, Тадж-Махал, возникает из праха зиккурат Богини Луны, металлическая пагода из Кай-фенг, мавританские минареты и т. д. А дальше начнется моя настоящая прадакшина – дорога к солнцу – прямо в сердцевину Вселенной. Я буду засеивать его космогониями мифов, и – что бы самому не оказаться перед лицом того, чего понять не в силах – буду гнать перед собой эшелоны ТЕХ ЧТО ПРИЙДУТ ПОСЛЕ НАС, закованных в панцири и полных веры в свое посланничество, роящихся в кораблях настолько огромных, что в их соплах, скрученных из пространства целые звезды взрываются одна за другой.

Но нужно вырваться из плоскости образов. Я ведь чувствую, что нечто во мне созрело – мучает по ночам и не дает покоя даже сейчас, когда я склоняюсь над неоконченной рукописью. Это укрытие глубоко под землей ждет, что бы я из него, как что то из меня – могло наконец родиться.

Чего я боюсь? Что не готов? Я слишком ограничен чужими впечатлениями и ущербностью пересказов, вскормленный экстрактами из справочников, книг и прессы. Все, что я знаю – это жалкая память, со всеми ее искажениями и преувеличениями.

В течении этих семи дней я только раз услышал из расположенной надо мной камеры – наверное, там собралось несколько моих друзей – звуки гитары.

Почему я сижу за столом и для своего удовольствия пытаюсь создать синтез иллюзорных миров, имеющих столько же общего с действительностью, как самые изощренные создания нашей фантазии, которыми мы заселили Вселенную кажутся убогими в сравнении с обычными творениями земной биологии, столь же примитивными как придуманные модели общества от самых страшных до самых великолепных?

И это не моя тяга к катастрофизму. Я всегда сравнивал общество с человеческим организмом. Если я полон здоровья – не обращаюсь к врачам. Но стоит появиться малейшей боли – будь то колотье в сердце или ушибленный мизинец, и я чувствую себя больным, дрожу и ищу панацеи. Искусство, и в особенности литература чаще всего и является индикатором таких состояний общества.

А я сижу, добровольно запертый в комнате без окон и пишу, что за стенами этого подвального помещения на мир наваливается призрак прямо таки космической гибели, что тела и сознания, дома и машины пронизывает ужасная и неотвратимая лихорадка.

Как же легко искать источник гибели в далеком космосе, хотя тысячи причин таятся в глубинах нашей собственной души. И что бы я не нафантазировал, какие бы имена не присвоил описываемому, все равно я буду опираться на собственный жизненный опыт провинциала Вселенной. Бесцельно перелистываю рукопись, и на первой странице – ЧУЖАЯ ОСЕНЬ. Понимаю. Бессознательно пытаясь бежать от осознания гибели, воспользовался названием из старой книги. Для доказательства достаточно обратиться к книжной полке и вытащить оттуда тонкую книжку учителя рисования из дрогобычской гимназии, “Чужая осень” Бруно Шульца; “…Красота это болезнь, своего рода лихорадка неведомой инфекции…”

Я сижу в бункере, который всегда использовался как последнее убежище. С виду – совершенно обычная комнатка, заваленная бесполезными вещами, делами, мыслями, казалось бы – оторванная от остальной Вселенной, куда не проникает горячка догорающего лета. Уже 22 сентября и завтра начинается календарная осень, а на самом деле она уже тут, словно – словами Бруно Шульца – “В тишине этих глубоких и прекрасных дней неуловимо изменялась сама материя листвы… ”. Хотел бы и я придумать что-то такое, что могло бы сразу осуществиться.