Страница 8 из 16
Глиссандо
Разьве можно жить в музыке? Не в фортепьяно, скрипке, органе или в дудочке, но в самой музыке, в звуках, которые кружатся, в тонах, которые звенят, в песенках, которые звучат вокруг?
Рыбы живут в воде, птицы в воздухе, бактерии могут жить в заплесневевшем хлебе, Пцюх во времени, Гждач в другой вселенной, а Глиссандо живёт в музыке.
Конечно, не каждый может заметить его присутствие, но всегда, когда звуки подскакивают, как плоский камень, умело пущенный по воде, когда проскальзывают, словно на невидимых полозьях, это значит, что внутри сидит Глиссандо.
Глиссандо обожает нырять и выныривать из звуков, а его любимое развлечение – вылавливать и проглатывать фальшивые звуки прежде, чем они достигнут слушателей.
Иногда ему приходится здорово попотеть, прежде чем он поймает и проглотит фальшивый звук, а случается (когда фальшивых звуков слишком много), что они вырываются и разбегаются.
Каждый музыкант может почувствовать, в каком состоянии его Глиссандо. Иногда Глиссандо отдохнувшее, полно запала и энергии и даже речи нет о том, чтобы оно пропустило фальшь, а другой раз бывает разленившееся, совсем не заботящееся о порядке в музыке, и даже нарочно переставляющее звуки, ломающее установленный порядок. Случается такое редко, но всё-таки случается.
У Глиссандо не может быть, конечно, одной песенки, в каждую мелодию оно вписывает что-то своё, впрочем, легко узнаваемое каждым, кто внимательно вслушается.
Один раз это будет: тра татата или: трутуту, другой раз: лалала ла ла ла, бывает и: парура татата, мтуту, мтуту и много ещё похожих напевов Глиссандо.
Однажды Глиссандо, которого друзья звали Одириди Уха, скользил как обычно, по своей любимой мелодии, когда заметил человека, рисующего картину. Это был известный художник, пан Темпера. Пан Темпера сосредоточенно наносил на полотно, растянутое на раме, мазки краски в виде больших и меньших точек, красных и зелёных пятнышек, голубых чёрточек, жёлтых зигзагов и бормотал про себя:
- Абстракция. Чистая абстракция. Совершенная абстракция. Вот тут ещё нарисую черную кляксу… хм, да, абстракция…
Абстрактные картины, это такие картины, на которых не нарисовано ничего, что могло бы что-то напоминать. Кажется, это просто, но это только так, кажется.
- Ой-ой-ой – испугался пан Темпера – эта клякса похожа на жирафу. Чёрная жирафа – это конечно красиво, но я же перестану быть абстракционистом… надо тотчас закрасить жирафу…
Набрал на кисточку жёлтой краски и мазнул по чёрной жирафе.
- Так, … наверное, хорошо… но нет! Теперь это напоминает чёрно-желтую Бромбу! Мазну красной краской… Ну, наверно, теперь будет хорошо…
Он отступил на два шага, разглядывая картину, и аж схватился за голову.
- Ведь я нарисовал чёрно-жёлто-красный трамвай!
- Одириди уха! - пропел тихонько Одириди.
- Это что такое? – удивился пан Темпера.
- Это Глиссандо, уха! – пропел Одириди.
- Ах, Глиссандо – сообразил художник – очень приятно.
- Что-то не получается, уха? – поинтересовался Глиссандо.
- К сожалению, – сказал озабоченный художник, – всё, что я рисую, напоминает какие-то предметы, а как абстракционист, я не могу этого допустить. Наверно, начну рисовать портреты, это намного легче.
- Нарисуй меня, уха! - Воскликнул Одириди.
- Но ведь нельзя нарисовать твой портрет. Никто не знает, как ты выглядишь.
- Я тебе скажу, уха! – пропел Глиссандо. - Сначала жёлтой, уха!
Пан Темпера, не очень поверив, макнул кисточку в жёлтую краску, а Одириди всё время командовал:
- Длинная черта, уха! Теперь зеленый, уха! Маленькая точка, уха!
Пан Темпера и Глиссандо рисовали вместе всю вторую половину дня, пока Одириди не заявил, что доволен и что сходство поразительное. Художник осмотрел картину со всех сторон.
- Значит, так ты выглядишь,… хммм… очень симпатично… это ни на что не похоже…могу я твой портрет послать на выставку? Подпишу «Портрет Одириди».
На такое предложение каждый согласился бы без колебаний. Одириди не только согласился, но и был явно горд своим портретом. Рассказывал о нем всем своим знакомым Глиссандо, которые стали посещать пана Темперу с просьбами, что бы он и их нарисовал.
Пан Темпера охотно соглашался, и в результате была устроена целая выставка портретов. Пришли все коллеги художники и стали рассматривать работы пана Темперы.
- Странные названия даёт картинам пан Темпера – говорили они. – «Парура с семьёй», «Типитипитип» и «Хоп хоп», «Задумавшийся Умфа Умфа».
- Для нас это выглядит как абстракция! – Говорили они с восхищением, так как картины всем очень понравились. Ведь редко встретишь таких красивых зверушек, как молодые, здоровые Глиссандо.
Глусь - киношник
Малыш Глусь очень любил смотреть телевизор. Раньше Глусю приходилось смотреть у Каэтана Хрустова (который, как сторонник прогресса привез телевизор из какой-то заграничной поездки), но, в конце концов, достал аппарат в свою норку в пригороде.
Глусь принадлежит к тем мелким и малоизвестным созданиям, которые ничем особенным не выделяются. Их жизнь идет со дня на день, из месяца в месяц, они готовят запасы на потом или съедают прошлые запасы.
Когда кто- нибудь встречался Глусю на дороге, Глусь всегда первый говорил: Добрый день! И всякий считал, что так и должно быть.
У Глуся бывали разные интересные и важные для него дела с разнообразными зверушками (косил например траву на стадионе перед матчем асяков с эсяками, или доставал Пштымуцлям необходимые инструменты), но, по - сути, он был очень одинок.
Каэтан Хрустов, хотя приветливо открывал телевизор и охотно помогал в решении самых трудных кроссвордов, был слишком занят действительно серьёзными проблемами, что бы уделять Глусю немного больше внимания.
Бромба, правда измерила малышу буквально всё, что полагается, но у нее было много обязанностей, и она постоянно путешествовала, так что не было и речи о частых дружеских беседах. Только иногда, встречаясь на дороге, они присаживались рядом и через некоторое время Бромба задумчиво произносила:
- Дааа…
Глусь тогда бывал очень горд, что такая важная особа задумчиво рассуждает при нём и вздыхал с сочувствием. Бромба поглядывала на него с благодарностью, минуту молчала, а потом добавляла:
- Да. Да.
Глусь даже задерживал дыхание, что бы дать Бромбе почувствовать, как высоко он ценит ее задумчивость. Бромба поднимала взгляд к безоблачному небу, словно желая проверить, нет ли там чего-то, что можно бы измерить, смотрела, величественная, как статуя, в бескрайнюю голубизну долго, долго…
Наконец, она поправляла сумку, возвращалась взглядом к застывшему Глусю и заканчивала какое-то начатое в мыслях предложение:
- Несомненно.
Малыш тогда прочищал горло, осчастливленный, стараясь придать этому действию соответствующее звучание, что бы звук содержал в себе как одобрение того, о чём всё это время думала Бромба, так и подчёркивал факт, что он, Глусь согласен с предшествующим оратором, и только из деликатности не желает повторять этого вслух.
О других знакомых можно сказать только, что были вежливы и милы, но редко разговаривали с ним по-дружески, уже потому, что не знали, о чем бы его спрашивать.
После этого трудно было бы удивляться, что телевидение стало его страстью.