Страница 15 из 18
Юноша судорожно сглотнул тугой комок, вставший поперёк горла, и его глаза, ещё всего секунду назад полные невыносимой, разрывающей боли, вдруг ярко вспыхнули огнём решимости. Он резко развернулся на месте и, больше ни разу не оглянувшись назад, зашагал дальше по пустынной, вымершей улице, и его длинный, тёмный плащ тяжело развевался за широкими плечами.
Талли, неотступно следовавшая за ним, видела, как он внезапно замедлил шаг прямо у Дома Роз. Видела, как его широкие плечи дрогнули от беззвучного, тяжёлого вздоха, как его полный невыразимой тоски и глухой, бессильной ярости взгляд буквально пронзил насквозь закрытые деревянные ставни. «Куда же ты всё-таки идёшь, Бернар? — лихорадочно билась в её голове тревожная мысль. — Что ты такое задумал? Что ты так упорно скрываешь ото всех нас?» Она затаила дыхание до звона в ушах, продолжая бесшумно красться за ним по пятам, и её гибкая фигура полностью сливалась с тенями высоких домов, ловко петляла в узких, кривых переулках, ни на секунду не выпуская его из виду. И никак не могла избавиться от этого навязчивого, дурного ощущения, которое не давало покоя.
«Не думай даже, что я позволю тебе вот так просто скрыться от меня, Бернар... Не думай, что я отстану...»
Внезапно ветер с такой дикой, неистовой силой завыл в узком проулке, словно на него внезапно набросилась огромная стая голодных, озверевших волков. По широкой спине юноши противно пробежали крупные мурашки, заставляя вздрогнуть. Бернар сильно нахмурился, невольно замедляя быстрый шаг. Он отчётливо, каждой клеточкой кожи, чувствовал, как прямо между лопаток неприятно жжёт. Он инстинктивно, почти резким, нервным рывком обернулся назад, напряжённо вглядываясь в пустоту позади себя. Но улица была абсолютно безмолвна и пуста. Ни одной живой души, ни малейшего движения в глубокой, зияющей темноте теней. Тихо. Так неестественно, пугающе тихо, что слышен был лишь одинокий, заунывный вой ветра, но навязчивое, сверлящее ощущение чужого взгляда никак не покидало его, продолжая неотступно сверлить затылок, не давая покоя. Он медленно, очень медленно повертел головой, внимательно, с подозрением вглядываясь в каждую тёмную амбразуру, в каждую узкую дверную щель, каждое окно. «Наверное, это просто играет моё уставшее воображение», — попытался он неубедительно убедить самого себя, с силой сжимая ладонями виски, где бешено пульсировала кровь. «Нужно поскорее со всем этим разобраться и... снова увидеть её». Юноша с силой повёл напряжёнными плечами, отчаянно пытаясь сбросить с себя эту невидимую, давящую тяжесть, и снова решительно зашагал вперёд, до боли сжимая огромные кулаки, пытаясь во что бы то ни стало выбросить из головы это навязчивое, тревожное чувство.
Вот наконец и нужная дверь. Старая, облупившаяся краска на ней сейчас казалась особенно мрачной. Маленькие медные колокольчики, висевшие над входом, всегда приветствовавшие посетителей веселым перезвоном, сейчас жалобно, надрывно звякнули, когда он толкнул дверь плечом. Внутри маленькой, всегда такой уютной лавки было непривычно мрачно, пусто и зловеще. Одна единственная деталь тут же больно кольнула его прямо в сердце — повсюду, в каждом углу, стояла абсолютная тишина. Часы на стене, которые всегда тикали с уютной настойчивостью, молчали. Не скрипели половицы под ногами. Даже собственное дыхание казалось оглушительно громким. Эта тишина невыносимо давила на уши, на грудь, на виски, тяжелым грузом оседая внутри. Она заставляла и без того встревоженное сердце биться ещё чаще, ещё беспорядочнее, готовым выскочить из груди. В самом низу живота замер огромный, ледяной ком предчувствия неминуемой беды. Сделав ещё один шаг вглубь лавки, он замер, прислушиваясь, и именно тогда почувствовал его.
Запах.
Слабый, едва уловимый в этом спёртом, затхлом воздухе, но такой знакомый, до тошноты, знакомый каждому, кто хоть раз бывал в настоящем бою. Сладковатый, приторно-тяжёлый и отчётливо металлический, въедливый запах — тот самый, что оставляет после себя свежая, только что пролитая человеческая кровь.
Маленькая, когда-то до уютная и всегда пахнущая сушёными травами и старыми книгами лавка Саймона, теперь была безжалостно разрушена до самого основания, словно здесь совсем недавно пронёсся самый настоящий, дикий смерч. Высокие стеллажи с древними книгами и свитками были опрокинуты на пол. Уникальные, старинные фолианты и скромные, потрёпанные томики в полном беспорядке валялись на грязном, истоптанном полу, и многие из них были варварски разорваны в мелкие клочья, словно обезумевший от ярости зверь в бессильной злобе рвал их голыми руками. Повсюду виднелась грязь и чёткие следы грубых мужских сапог. Их было много, никак не меньше трёх-четырёх пар, и в каждом углу этой маленькой комнаты Бернар с ужасом читал немые свидетельства недавней, ожесточённой борьбы. Вся деревянная мебель была перевёрнута вверх дном, а пол во многих местах был залит лужами и мелкими брызгами ярко-алого, ещё не успевшего до конца засохнуть цвета. Кровь. Она была буквально повсюду — на полу, на стенах, на обломках книг, на перевёрнутой мебели. Юноша сделал ещё один шаг вперёд. Он до ужаса, до дрожи в коленях боялся, что его самые страшные, самые худшие подозрения сейчас окажутся правдой.
— Саймон? — его собственный, неожиданно севший голос с огромным трудом прорвался наружу сквозь тот тугой, удушающий ком, что мёртвой хваткой сжимал сейчас горло. Он нерешительно двинулся вперёд, медленно направляясь к той узкой, скрипучей деревянной лестнице, что вела наверх, в жилые комнаты.
Ответа не последовало.
Бернар резко сорвался с места, одним мощным прыжком взлетел по старым, жалобно скрипящим, неровным ступеням, и его ноги едва касались досок, пока он наконец не оказался на небольшой площадке второго этажа, где его встретила точно такая же картина: кровать была вспорота чем-то острым прямо посередине. Разорванная подушка валялась прямо у его ног, и повсюду, куда ни падал взгляд, на полу и на стенах зияли глубокие борозды, ужасно похожие на отчётливые следы огромных, мощных когтей какого-то чудовищного, дикого зверя, что в припадке нечеловеческой, слепой ярости крушил всё вокруг. Они беспорядочно, хаотично пересекали всю маленькую комнату. Он сжался всем телом, почувствовав, как липкий страх медленно, но неумолимо обвивает его душу холодными, скользкими щупальцами, с силой сжимает горло, перекрывая дыхание. До хруста стиснул огромные ладони в кулаки с такой силой, что острые ногти глубоко впились в кожу, оставляя на ней болезненные, красные полумесяцы, отчаянно пытаясь через эту острую, отрезвляющую физическую боль вернуть себе ускользающий контроль над телом. Он резко развернулся и, не помня себя, помчался вниз по скрипучей лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек сразу, игнорируя каждый внутренний крик, каждое громкое предостережение разума, безудержно устремляясь в самую глубину разгромленного магазина, откуда и доносился этот приторно-сладкий запах свежей крови.
На грязном, истоптанном полу, среди груды разбросанных книг с вырванными, измятыми страницами и тяжёлых обломков когда-то крепкой, добротной мебели, он вдруг заметил маленькие тельца белых птичек. Их тонкие, изящные шейки были неестественно вывернуты, а круглые, остекленевшие глаза-бусинки, казалось, всё ещё были наполнены ужасом и смотрели прямо на него.
С каждым новым шагом в самую глубину разгромленной лавки этот страшный, тошнотворный запах крови становился всё ярче, всё отчётливее. Он висел в воздухе густым, сладковатым туманом, пронизывая насквозь, въедаясь в ткань его одежды и пропитывая собой каждую клетку лёгких, не давая вздохнуть полной грудью. Бернар мысленно, с отчаянием молился, взывая ко всем богам, каких только знал, умоляя их, чтобы Саймон остался жив. Когда он наконец, с трудом переставляя непослушные ноги, пробрался в самый конец небольшого магазина, силы разом покинули его, и он обессиленно рухнул прямо на колени. Его руки безвольно повисли вдоль тела, а сам он не мог больше пошевелиться, не в силах издать из пересохшего горла ни единого, даже самого слабого звука. Около прилавка, среди белых перьев и огромных, тёмных, почти чёрных луж крови, неестественно раскинувшись, неподвижно лежал Саймон. Его бледные веки были сомкнуты, а из широкой груди, чуть левее самого центра, торчала чёрная, резная рукоять кинжала. Густая, алая кровь медленно, но всё ещё, по капле, сочилась из глубокой раны, тонкой, извилистой змейкой растекаясь по неровному полу. Бернар не мог выдавить из себя ни единого слова, чувствуя, будто его со всего размаху, с чудовищной силой огрели тяжёлой кувалдой прямо по голове — острая, почти невыносимая физическая боль мгновенно пронзила виски насквозь, а перед глазами всё вдруг поплыло, закружилось в какой-то белой, слепящей пелене, сквозь которую он с трудом различал очертания предметов. Но вдруг, совершенно неожиданно, окровавленная грудь Саймона слабо приподнялась, и из его приоткрытого рта вырвался тонкий, хриплый, свистящий, едва слышный вдох. Бернар подорвался с колен и в то же мгновение оказался рядом и склонился над ним. Он изо всех сил прижал свои огромные, дрожащие ладони прямо к ране на его груди и отчаянно пытался остановить эту проклятую кровь, но она, назло всем его усилиям, горячими, липкими, неудержимыми потоками всё равно просачивалась сквозь крепко стиснутые пальцы, стекая по дрожащим запястьям.