Хранители Севера. Хаос

Саймон медленно, с трудом разлепил тяжёлые веки, и острая судорога боли исказила его измождённое, осунувшееся лицо, неестественно бледная кожа на острых скулах до предела натянулась, безжалостно обнажив под собой жутковатые, отчётливые контуры черепа, проступающие сквозь неё. Он с огромным, видимым трудом перевёл свой затуманенный, уже почти угасший, мутный взгляд на склонившегося над ним Бернара, и тогда его губы дрогнули, пытаясь сложиться в слабую улыбку. Мужчина, несмотря на всю эту боль и близкую, неизбежную смерть, был по-настоящему счастлив увидеть его в последний раз.

— Саймон... Держись, пожалуйста, прошу тебя, держись изо всех сил! Я сейчас, я обязательно помогу тебе, я сейчас позову кого-нибудь на помощь! — голос Бернара дрожал, срываясь на хриплый, отчаянный, полный слёз шёпот, и он, не помня себя, лихорадочно, безумно закрутил головой по сторонам, отчаянно высматривая хоть кого-то живого, но вокруг царила лишь всё та же тишина, которую нарушали сейчас только его собственное, рваное, прерывистое дыхание да редкие, булькающие хрипы Саймона, что вырывались из его груди с каждым новым вздохом.

Кровь продолжала медленно, но неумолимо сочиться сквозь пальцы, но Бернар ни на секунду не ослаблял своей хватки, с какой-то безумной, отчаянной силой вжимая дрожащие ладони в рваную, мокрую плоть, словно мог одной лишь своей волей, одним желанием удержать ту самую жизнь, что с каждой секундой стремительно убегала прочь.

«Нет! Нет! Нет! Этого не может быть! Только не он!»

Юноша из последних сил отказывался признавать очевидную, страшную правду. Саймон вдруг слабо, едва слышно застонал сквозь стиснутые зубы, и его пальцы с поломанными ногтями прерывисто дрогнули, медленно поднимая непослушную ладонь. Каждое это крошечное движение давалось ему трудно, безжалостно отнимая последние, жалкие крохи сил, что ещё теплились в его теле, и как только его дрожащая рука хоть чуть-чуть приподнялась, густая, тёмная кровь из раны под прижатыми ладонями Бернара вдруг хлынула наружу с новой, просто пугающей, неудержимой силой, заливая всё вокруг.

— Саймон, тебе сейчас нельзя двигаться! Лежи смирно, пожалуйста, умоляю тебя! — с отчаянием в голосе произнёс он.

Глаза Саймона, ещё совсем недавно такие ясные и живые, вдруг резко потемнели, зрачки неестественно расширились, жадно поглощая последние остатки тусклого света. Он медленно, дрожащей от слабости рукой провёл ладонью по небритой щеке Бернара.

— Это... уже совершенно бесполезно, мой мальчик... — едва слышно, на одном лишь последнем, свистящем выдохе прошептал он.

Ладонь Бернара судорожно, до боли сжала холодную руку Саймона, он отчётливо чувствовал, как тот слабый, едва уловимый, затихающий стук жизни с каждой секундой становится всё тише, всё глуше, вот-вот и вовсе замрёт навсегда. Горячие, обжигающие слёзы жгли воспалённые глаза едким, невыносимым огнём, застилая весь окружающий мир мутной, расплывчатой пеленой, сквозь которую ничего не было видно, но он изо всех сил стиснул челюсти и не дал им скатиться по щекам, проглотив эту боль внутрь себя. Его собственные руки предательски, мелко дрожали, выдавая всё внутреннее напряжение, но он ни на секунду не разжимал побелевших пальцев, боясь, что именно это прикосновение — последнее, что ещё хоть как-то связывает уходящего Саймона с этим жестоким миром.

Старик вдруг слабо дрогнул всем телом. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула его сухие, до крови потрескавшиеся, уголки губ.

— Сынок... — прошелестел он едва слышно, и его внезапно осипший, севший голос был сейчас таким тихим, таким невероятно хрупким, что больше всего напоминал лёгкий шелест сухих листьев под ногами случайного прохожего.

Бернар услышал, и вдруг всем своим существом почувствовал, как в самой глубокой, потаённой глубине его груди что-то с оглушительным, неслышным миру грохотом внезапно обрывается и стремительно падает в чёрную, бесконечную бездну, из которой уже нет возврата. Саймон повернул голову, и его уже заметно потускневший, мутный взгляд с трудом зацепился за бездыханные, неестественно скрюченные силуэты его любимых белоснежных птиц, что так и остались лежать на полу. «Простите меня, родные... Я не сумел, не смог вас защитить», — без труда прочитал юноша в его беззвучном, едва шевелящемся шёпоте, обращённом к ним.

Окровавленная грудь Саймона медленно, очень медленно опустилась в последний раз и навеки замерла, больше ни разу не попытавшись подняться. Весь тот живой, тёплый, искрящийся блеск в его глазах раз и навсегда ушёл, улыбка окончательно покинула его осунувшееся, посеревшее лицо, уголки губ безжизненно обвисли вниз, приоткрыв рот. Его холодная рука стала вдруг невыносимо тяжёлой и медленно соскользнула из ослабевшей руки Бернара, но тот, словно очнувшись, успел поймать её на лету, прежде чем она с глухим стуком грубо ударилась о пол.

— Саймон... нет, пожалуйста, только не ты... — его собственный, незнакомый, чужой голос неожиданно сорвался в хриплый, сиплый, надрывный крик, в котором смешалась и выплеснулась наружу вся та невыносимая, многолетняя боль, что копилась внутри, и беспросветное отчаяние, что захлестнуло его сейчас с головой, не оставляя шанса на спасение.

Он рывком притянул уже заметно остывающее, безвольное тело старика к себе на грудь, обхватив его руками так крепко, словно пытался удержать, не дать уйти, вдохнуть в него жизнь обратно, до боли впиваясь онемевшими пальцами в его плечи. Дыхание сбилось и беспорядочно путалось в груди, а в ней, прямо под рёбрами, сжимался огромный, колющий ком, что казалось, ещё немного и рёбра просто не выдержат, треснут под этим чудовищным напором изнутри. Внутри у него всё громко кричало, надрывно вопило от ужаса, но голос напрочь застрял где-то глубоко в сведённом судорогой горле, и он мог только беззвучно, одними губами, что-то бессвязно шептать, не отрывая взгляда от этих широкораспахнутых, уже остекленевших глаз, лихорадочно, отчаянно выискивая в их глубине хоть одну крошечную, слабую искорку, хоть малейший отблеск того тепла, что было там всего лишь одно короткое мгновение назад.

Внезапно, с оглушительным, резким стуком, хлопнула входная дверь, и в разгромленный, пропитанный смертью магазин ворвался сильный, порывистый сквозняк, подхвативший с пола пыль, перья и мелкий мусор, закружив их в воздухе и сорвав со стола несколько уцелевших страниц из разорванной книги. Это была Талли. Она застыла на высоком пороге, вцепившись побелевшими, дрожащими пальцами в облупившуюся, старую краску дверного косяка. Её испуганные глаза бегали по комнате, лихорадочно выхватывая из полумрака перевёрнутые, тяжёлые стеллажи, груды разбросанных книг и те огромные, тёмные пятна на полу. Дыхание её стало частым, поверхностным, со свистом вырываясь из приоткрытого рта, а ноги, казалось, намертво вросли в пол, наотрез отказываясь слушаться и сдвинуться с места хоть на шаг.

— Б-Бернар? — её тонкий, испуганный голосок прозвучал в этой тишине неожиданно громко.

Он не ответил. Все нужные слова разом застряли где-то глубоко в саднившем горле, мгновенно превратившись в беззвучный ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Он просто продолжал сидеть на холодном полу, вжимая в свою широкую грудь остывающее тело старого друга, и всем своим существом чувствовал, как внутри него самого, в самой глубине души, неумолимо растёт точно такая же леденящая пустота.

Талли побежала и быстро пересекла весь магазин, найдя Бернара.

— Ч-что здесь, чёрт возьми, произошло? — едва слышно, испуганным шёпотом выдохнула она. Её глаза скользили по застывшему юноше и тому незнакомому седому старику, которого он так отчаянно прижимал к себе. Весь длинный плащ друга был насквозь промокшим и сплошь покрыт тёмными пятнами крови, и на одно короткое мгновение страх мертвой хваткой сжал её перепуганное сердце.