Хранители Севера. Хаос

Глава 3

Торговый район был тих, как никогда прежде. Город словно замер в тягучем, напряжённом до предела ожидании, будто перед страшной грозой, которая никак не могла разразиться. Последствия того, что случилось прошлой ночью, всё ещё витали в воздухе, окутывая пустынные улицы липким, сладковато-горьким страхом, который, казалось, можно было попробовать на язык. Слухи, подобно огромной стае чёрных, наглых воронов, бесшумно расползались по каждому тёмному закоулку, оседая в приглушённых, испуганных шёпотах из-за наглухо закрытых деревянных ставней, в быстрых, украдкой брошенных взглядах из-за углов, которые тут же прятались, стоило только заметить ответный взгляд. Каждый торговец, каждая служанка, каждый житель, трусливо запершийся в своём доме на все засовы, говорил сейчас только об одном:

— Кто отравил Принцессу Севера? — испуганно шипели взволнованные голоса за плотно закрытыми дверями.

— Она уже мертва, точно вам говорю. Я лично слышал, что её не смогли спасти никакие лекари... — неслось откуда-то из полуоткрытого, тёмного погреба, и голос дрожал так, будто говоривший сам боялся каждого своего слова.

— Да нет же! Врут всё! Говорят, она просто уснула после бала и так и не проснулась больше... — доносилось из-за высокого забора, и этот шёпот тут же подхватывал кто-то ещё.

Обрывки случайно подслушанных разговоров навязчиво тянулись за редкими, торопливыми прохожими, словно зловещий шлейф. Незримые нити лжи, отчаянных догадок и самого настоящего ужаса опутывали весь квартал плотным коконом, неумолимо сжимая его в своих ледяных тисках. Молва неслась по городу быстрее самого сильного ветра, и была ли в этом бурлящем потоке хоть одна маленькая капля правды — этого уже не знал никто.

Талли бесшумно скользила в глубокой, спасительной тени, плотно прижимаясь спиной к шершавым стенам старых домов. Тонкая ткань нежно-лилового платья, которое она выбрала сегодня, холодила кожу, заставляя острее чувствовать сырость камня. Изящный корсет, туго стянутый на спине серебристой шнуровкой, сковывал движения, напоминая: этот наряд предназначался вовсе не для слежки. Она ловко использовала любую складку полумрака, любую выступающую балку или покосившуюся водосточную трубу, мгновенно сливаясь с ними в единое целое. Она шла буквально по пятам за Бернаром, держась на дистанции, почти незаметной для постороннего глаза. Но с каждым пройденным кварталом, с каждым километром в груди всё сильнее разгоралось тревожное предчувствие. Оно витало в пустых, словно вымерших переулках, в безлюдных улочках, где даже ветер, казалось, затаился и дышал гораздо тише обычного, боясь нарушить зловещую тишину. Редкие прохожие, те немногие отчаянные смельчаки, что ещё решались выйти из своих укрытий, поспешно, почти бегом перебегали через дорогу, кутаясь до самых глаз в длинные плащи и торопливо опуская взгляды в землю.

Ветер внезапно пробежал прохладным сквозняком по узкому, тёмному проходу между высокими домами, всколыхнув её короткие белые волосы. Несколько непослушных прядей упали на лицо. Девушка невольно замедлила шаг, замерла, настороженно прислушиваясь к внутренним ощущениям. Острый, тренированный взгляд мгновенно метнулся по окрестностям, лихорадочно выискивая малейшее подозрительное движение, любую скрытую угрозу. Вокруг стояла неестественная тишина. Крупные мурашки противно побежали по коже под тонкой тканью платья. Она вся внутренне напряглась до предела. В обычно шумных, многолюдных и вечно спешащих местах сейчас не было ни единой живой души. Ни привычных криков торговцев, навязчиво зазывающих покупателей. Ни громкого лязга колёс тяжёлых телег по неровной каменной брусчатке. Ни вечных сварливых перебранок лавочников из-за места получше. Никто не торговался до хрипоты, не смеялся громко, не спорил до драки. Лишь отдалённый, одинокий скрип давно незапертой деревянной ставни где-то в конце улицы да торопливый, испуганный шорох поспешно захлопывающейся вдалеке двери изредка нарушали эту тишину.

Она почувствовала, как её пальцы сами собой, машинально скользнули к рукояти острого кинжала. Оружие было надёжно скрыто под тканью нежно-лилового платья. Привычный, успокаивающий холод гладкого металла немного притупил противную, нервную дрожь в кончиках пальцев, но не мог развеять тот страх, что плотным кольцом окутал этот проклятый город.

Бернар шёл далеко впереди неё, не оглядываясь назад, полностью погружённый в пучину своих собственных раздумий. Он совершенно не замечал ни этой зловещей, вымершей пустоты безлюдных улиц, ни притаившихся за наглухо закрытыми ставнями испуганных взглядов, ни той самой неестественной тишины. Он был слеп и глух ко всему, абсолютно ко всему, что происходило снаружи, весь без остатка уйдя глубоко в себя, в свои мысли об Астре. Каждый новый шаг по мостовой отдавался в широкой груди глухой, ноющей болью, которая никак не хотела отпускать. Мысли о ней нещадно давили на сердце, безжалостно сжимая его в тугих ледяных тисках, раздирая изнутри живыми, окровавленными когтями, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. Он просто не мог, не в силах был поверить до конца, что уже совсем скоро, быть может, через какие-то несколько часов, ему придётся уйти отсюда навсегда. И что, вполне возможно, он больше никогда в жизни не увидит её. Никогда не услышит её звонкого, счастливого смеха, не почувствует на своей коже тепло её нежной, маленькой руки.

Одна только мысль об этом с силой сдавила горло тугим стальным обручем, перекрывая дыхание, и он с огромным трудом, через силу, проглотил тот горький, подступивший к самому горлу ком, что грозил вот-вот вырваться наружу. Мысль о том, чтобы прямо сейчас развернуться и навсегда уйти обратно на холодный, промёрзлый Север без неё, была просто невыносимой. Юноша вдруг до безумия захотел немедленно развернуться и бежать со всех ног, не останавливаясь ни на секунду, и одним ударом тяжёлого сапога снести с петель дверь и снова, немедленно, увидеть её своими глазами. Схватить в свои крепкие объятия, изо всех сил прижать к груди, вдохнуть родной запах и больше никогда, ни за что на свете не отпускать от себя. Да к чёрту всю эту дурацкую осторожность! Пусть весь белый свет, пусть все вокруг увидят и узнают, что он её спас, что он наконец вырвал её из цепких, жестоких лап этого равнодушного, безжалостного мира, в котором ей не место. Пусть смотрят все — ему абсолютно всё равно, он ничего и никого не боится. Но он не мог себе этого позволить. Пока — не мог, и это разрывало его изнутри.

Его воспалённые, покрасневшие глаза лихорадочно, почти судорожно метнулись куда-то в сторону, и он, ни на секунду не сбавляя быстрого, решительного шага, бросил короткий, полный невыносимой боли и жадной тоски взгляд на знакомые окна второго этажа Дома Роз.

Её окна.

Широкая грудь снова сжалась от той самой знакомой, изматывающей боли, что, казалось, стала уже неотъемлемой частью его жизни. Деревянные ставни на них были плотно, наглухо закрыты изнутри, лишь самый краешек лёгкой занавески едва заметно колыхнулся от внезапного, резкого порыва ветра.

«Она сейчас там... Я точно знаю, что она там...»

Он замедлил шаг, почти непроизвольно останавливаясь, ноги сами начали замирать прямо посреди пустынной улицы, но тут же резко мотнул тяжёлой головой, с силой сгоняя с себя это наваждение.

«Нет... Сначала нужно найти Саймона. Я должен предупредить его о нашем скором отъезде, хотя он скорее всего и так уже знает. Должен попросить его... присматривать за ней, когда меня не будет рядом. Только ему... только ему одному я могу сейчас доверять».

Бернар выдохнул, с силой втягивая в разгорячённые лёгкие обжигающе холодный воздух сквозь крепко стиснутые до боли зубы. Всё его большое, сильное тело ныло и отчаянно протестовало против каждого шага прочь, каждая клетка внутри громко кричала, настойчиво требуя немедленно развернуться и со всех ног броситься обратно, туда, где за этими глухими ставнями осталась она. Но он упрямо, до хруста в суставах, сжал челюсть и заставил себя сделать ещё один шаг вперёд. «Она ни в коем случае не должна остаться там совсем одна...» — эта мысль нещадно жгла его изнутри, заставляя идти ещё быстрее, почти бежать, чтобы поскорее выполнить задание и немедленно вернуться к ней.