Страница 15 из 18
Кладбище хирурга
У каждого оперирующего хирурга есть свое персональное кладбище.
Фраза избитая, но это вполне конкретный, темный коридор в твоей башке. Дверь туда заперта на все замки, надежно подперта дежурствами, бумажной рутиной и злым ординаторским матом. Но иногда замок щелкает. Ты можешь сидеть в теплой машине на пустом перекрестке, а в голове вдруг всплывет картинка. Мертвецы умеют ждать и торопиться им некуда.
Для сухой статистики Минздрава пять смертей за десять лет плотной хирургической практики – это охуительно позитивный показатель.Но статистика не просыпается в холодном поту, когда сердце колотится где-то в горле. И самые тяжелые надгробия в этом списке стоят не над теми, кого привезли разорванными в фарш в ДТП.
Они стоят над теми, кто вообще не должен был умереть.
Пациент Смертин. Фамилию я изменил, но суть вы поняли. Иронизировать система умеет. Когда он только поступил к нам в отделение, мы курили в ординаторской и ржали: «Ну и фамилия, епт. Как лодку назовешь...». Обычный треп. Мы же хирурги. Мы материалисты. Мы не верим в приметы, мы свято верим в коагулограмму, УЗИ и анализы. Это было под самый Новый год. Мандарины на посту, предвкушение отдыха. Операция – рутина. Через уретру петлей с током опухоль срезается изнутри. Для меня это была даже не работа, а так, разминка для кистей. Подготовили мы его идеально. День в день сделали УЗДГ вен ног – чисто, тромбов нет. Натянули тугие компрессионные чулки. Назначили антикоагулянты, укололи клексан. Всё строго по золотым стандартам. Всегда полезно следовать стандартам, если хочешь, чтобы прокурор спал спокойно.
Прооперировал. Гладко, чисто. К вечеру началось подкравливание. В мочевом пузыре скопились сгустки, возникла тампонада. Пузырь распирает, моча не отходит: пошел в палату, взял шприц Жанэ и спокойно отмыл все сгустки до кристально чистой воды. Вновь подключил систему орошения. Зарядил гемостатики. Всё успокоилось. Моча пошла светлая. Я уехал домой, уверенный, что всё под контролем. На следующий день, утром – ранняя активизация. Надо вставать, чтобы кровь в венах не застаивалась. Медсестра помогла ему подняться, полдня проходил сам, а потом рухнул. Первая мысль у любого врача в такой ситуации всегда полна оптимизма: ортостатический коллапс. Полдня лежал, резко встал, давление упало, кровь отлила от башки. Я подскочил, уложил его обратно на кровать, задрал ему ноги кверху, чтобы вернуть кровь к башке. Жду, когда порозовеет. А он синеет. ТЭЛА. Тромбоэмболия легочной артерии. Абсолютный, моментальный пиздец. Где-то в глубоких венах таза, которые хер увидишь на УЗИ, оторвался сгусток крови, прошел через правое предсердие и намертво заткнул легочный ствол. Кровообращение останавливается мгновенно. Человек просто выключается.
Никаких красивых киношных криков «Мы его теряем!». В палату влетает реаниматолог. Мы вышвыриваем других пациемнтов. Его интубируют жестко, прямо там, на больничной койке, запихивая пластиковую трубку в горло. Грузят на каталку, везут в реанимацию. Медсестра берет шприц, чтобы набрать кровь из бедренной вены на анализ, тянет поршень на себя и тихо, до жути обыденно произносит: – Она не набирается нифига.
Кровь встала. Конец.
Он умер. Мужик, с которым я вчера шутил перед наркозом, и у которого анализы были хоть в космос отправляй. Генератор случайностей выдал фатальный сбой. Тромб, который невозможно было предвидеть, убил человека в ту самую секунду, когда он сделал шаг. А на следующий день за вещами приехал его сын. Я сидел у себя в кабинете и ждал инквизиции. Я реально, до животного ужаса боялся этой встречи. Смерть на рядовой операции – это стопроцентный скандал. Я ждал криков, проклятий, угроз СК, прокручивал в голове линии защиты. Сын зашел в кабинет. Уже с вещами пациента. Выслушал меня. Тяжело вздохнул и сказал: – Ну, тромб так тромб. Что поделаешь. Так бывает.
И всё. Развернулся и ушел. Без выяснения отношений. К моему огромному и стыдному облегчению. И от этого его тихого, покорного принятия судьбы мне стало еще паршивее.
Хирургия любит бить сериями. И есть в нашей профессии одно незыблемое, железобетонное правило. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.
Второй случай – идеальная тому иллюстрация. Женщина, учительница. Попросили прооперировать «по блату». Нюанс заключался в том, что почка у неё была единственная. Делаю перкутанную нефролитотрипсию. Камень достали. Всё проходит нормально. На вторые сутки она встает с кровати и падает.
Снова первая мысль: ортостатика. Но к концу смены я смотрю на неё – а дышит она тяжело, поверхностно. Тащим на КТ. В голове мигает красная лампа: опять ТЭЛА? Но на снимках легкие чисты, зато рентгенологу не нравится перикард и сырце. Срочно переводим в реанимацию. Делаем ЭКГ по cito. А там – обширный инфаркт и перед остановившимся мотором ты абсолютно бесполезен. Я просидел в той реанимации до позднего вечера. Созвонился с интервенционными радиологами из другой больницы. Мы оперативно, с мигалками, перевели её по скорой к ним. Ей сразу поставили стенты. Но ночью она умерла. И снова липкий страх. Сын прилетел за вещами из другого города. Единственная почка, операция «по блату», смерть. Но он тоже выслушал всё… и удовлетворился разговором. «Так бывает». Иногда адекватность родственников пугает сильнее прокурорской проверки.
Но самое изощренное наказание за добродетель случилось с третьим. Мужик, молодой, лет 45. Приехал к нам из соседнего городка, километров пятьдесят, на плановую госпитализацию. Мест у нас нет, большое поступление было накануне. Я тогда исполнял обязанности заведующего и имел полное административное, моральное и юридическое право сказать: «Мест нет, езжайте домой». И отправить его обратно, поставив новую дату госпитализации. Но решил проявить эмпатию. Эту опаснейшую, токсичную для хирурга слабость. Пошел договариваться с хирургами на другом этаже, выбил там для него место. Положили.
Сделал ему ПНЛ. Операция шла туго. Тонкий мочеточник, вклиненный камень. Но я уперся. Вытащил камень, всё вычистил. И даже, несмотря на узкий просвет, антеградно запихал ему стент (а стенты у нас тогда были дерьмовые – толстые, дубовые). Всё получилось. Молодец, епт. Сделал человеку добро. Утром он встает с кровати, чтобы дойти до рентген-кабинета на контрольный снимок. Делает шаг. ТЭЛА. Насмерть.
С родственниками в этот раз я, кажется, даже не встречался. Я просто сидел и смотрел в стену. Ему было сорок пять. Если бы я был равнодушным, канцелярским мудаком и просто отправил его домой из-за отсутствия мест – он бы уехал. Но я решил побыть хорошим врачом.
Каждый раз, когда я назначаю клексан, каждый раз, когда я заставляю пациента надевать эти белые компрессионные чулки – за моим правым плечом незримо стоят они. Мужик со смешной фамилией, учительница с единственной почкой и 45-летний парень, которого я не отправил домой – просто смотрят, как я работаю. Этот тяжелый, немигающий взгляд из прошлого заставляет меня перепроверять всё по три раза. Не доверять идеальным анализам. Бояться рутины. И никогда, ни при каких обстоятельствах не считать себя всемогущим. Хирургия не прощает высокомерия. И она обожает ставить на колени тех, кто наивно полагает, что может перехитрить генератор случайностей.